Октябрьский ветер проносился по улицам Дерри, штат Мэн, срывая с деревьев последние, иссушенные холодом листья и швыряя их в лица прохожих, словно мелкую, колючую шрапнель. Город готовился к Хэллоуину. Фасады домов на Мейн-стрит обросли искусственной паутиной, на крыльцах скалились вырезанные тыквы, внутри которых подрагивал неровный свет свечей, а на газонах тут и там торчали пластиковые надгробия и картонные скелеты. Жители Дерри, как и всегда, с особым, почти маниакальным энтузиазмом украшали свои жилища к празднику мертвых. Никто из них не признавался в этом вслух, но в этом фальшивом, пластиковом ужасе они искали утешение. Им было жизненно необходимо верить, что монстры бывают только из папье-маше, что кровь — это всего лишь вишневый сироп, купленный по скидке в супермаркете, а страх — это то, что заканчивается вместе с последней розданной конфетой.
Но Дерри был городом, построенным на костях. И кости эти никогда не спали спокойно.
Детектив Элиас Торн сидел в своем патрульном «Форде», припаркованном у обочины на перекрестке Вязов и Нейболт-стрит. Двигатель тихо урчал, печка гнала в салон сухой, перегретый воздух, но Элиас всё равно чувствовал озноб, который пробирался под форменную куртку и оседал где-то между лопаток. На приборной панели мерцали зеленые цифры электронных часов: 19:42. Самое время для детей выходить на охоту за сладостями. По тротуарам уже сновали стайки ведьм в заостренных шляпах, неуклюжих вампиров с потекшим гримом и маленьких супергероев в шуршащих плащах. Их смех колокольчиками разносился в вечернем воздухе, смешиваясь с шорохом сухих листьев.
Элиас сделал глоток остывшего, горького кофе из бумажного стаканчика и поморщился. Он ненавидел этот день. Он ненавидел этот город. Он родился здесь, вырос здесь и, как и большинство тех, кто не смог вырваться из липких объятий Дерри, стал частью его серой, равнодушной массы. Но в отличие от многих, Элиас помнил. Он помнил, как двадцать семь лет назад дети в этом городе начали исчезать. Сначала по одному, потом чаще. Полиция находила лишь брошенные велосипеды, разорванные кроссовки, иногда — лужи крови, впитавшиеся в сухую землю Пустоши. Город тогда словно ослеп. Взрослые отводили глаза, шептались о маньяке, о заезжем бродяге, о чем угодно, лишь бы не смотреть в ливневые стоки. Лишь бы не слушать то, что шептало оттуда.
Потом всё прекратилось. Так же внезапно, как и началось. Исчезновения сошли на нет, город с облегчением выдохнул и немедленно погрузился в коллективную амнезию. Но Элиасу тогда было десять. Он потерял лучшего друга — пухлого, вечно улыбающегося Билли, чей желтый дождевик так и не нашли. И Элиас знал, что зло не ушло. Оно просто уснуло, насытившись. Оно погрузилось в темные, вонючие лабиринты канализации под городом, чтобы переварить свой кровавый пир и набраться сил.
И вот, цикл замкнулся. Двадцать семь лет.
В последние несколько недель Элиас начал замечать признаки. Сначала это был запах. Неуловимый, гнилостный душок, пробивающийся сквозь ароматы прелой листвы и тыквенного латте. Запах стоячей воды, мокрой шерсти и… старого цирка. Запах жареного арахиса, сахарной ваты и застоявшейся крови. Затем начались проблемы с водопроводом. В раковинах горожан вода иногда приобретала ржавый, бурый оттенок, а из сливных отверстий доносились звуки, похожие на далекий, приглушенный смех.
Но самое страшное произошло три дня назад. На ферме за городом пропал девятилетний мальчик. Полицейские собаки взяли след, который оборвался у старой, заржавевшей водонапорной башни. А вчера Элиас, патрулируя район Пустоши, увидел его.
Красный воздушный шарик.
Он висел в воздухе абсолютно неподвижно, вопреки сильному октябрьскому ветру, привязанный к чугунной решетке ливневого стока. Ярко-алый, блестящий, натянутый до предела, словно готовый лопнуть в любую секунду. Элиас тогда остановил машину, вышел, положив руку на рукоять табельного «Глока», и подошел к решетке. Шарик лопнул с оглушительным треском, обдав детектива брызгами чего-то густого, липкого и теплого. Крови. А из темной глубины стока донеслось тихое, булькающее хихиканье.
С тех пор Элиас почти не спал. Он знал, что Оно вернулось. И сегодняшний Хэллоуин, ночь, когда грань между мирами истончается, а улицы полны ряженых детей, был идеальным временем для начала новой охоты.
По рации раздался треск статических помех, а затем скукующий голос диспетчера:
— Машина три, это диспетчер. У нас вызов на Нейболт-стрит. Соседи жалуются на подростков, которые забрались в заброшенный дом номер двадцать девять. Говорят, слышали крики. Прием.
Кровь Элиаса превратилась в лед. Дом номер двадцать девять по Нейболт-стрит. Тот самый дом. Сгоревший, почерневший остов, который стоял там десятилетиями, притягивая к себе всё самое грязное и темное в этом городе. Местные обходили его стороной, собаки скулили и поджимали хвосты, пробегая мимо его заросшего, усыпанного мертвыми птицами двора.
— Машина три принял. Выдвигаюсь, — хрипло ответил Элиас, вдавливая педаль газа. Патрульный автомобиль с визгом покрышек сорвался с места, разрезая темноту светом фар.
Тем временем, в трех кварталах от него, на улице, где фонари подозрительно мигали, а тени казались неестественно длинными, шли трое детей.
Четырнадцатилетняя Майя, одетая в потрепанный костюм ведьмы, крепко держала за руку своего восьмилетнего брата Сэми, на котором красовался классический, вырезанный из старой простыни костюм привидения. Рядом с ними вышагивал Джейк — сверстник Майи, облаченный в дешевую пластиковую маску оборотня и кожаную куртку. В руках они несли пластиковые ведерки в форме тыкв, уже наполовину заполненные шоколадными батончиками и леденцами.
— Говорю вам, мы зря свернули с Мейн-стрит, — проворчала Майя, оглядываясь по сторонам. Улица была пуста. Дома здесь выглядели темными, неприветливыми, на многих окнах красовались пыльные жалюзи, а дворы поросли высокой, сухой травой. — Здесь никто не дает нормальных конфет. Только старые скряги, которые кидают в ведро мятные леденцы, пролежавшие в серванте со времен Гражданской войны.
— Да брось, Майя! На Мейн-стрит для малышни, — хмыкнул Джейк, поправляя съезжающую маску. — Настоящий улов всегда на окраинах. К тому же, мы почти у Пустоши. Говорят, там можно найти крутые штуки.
— Я не хочу к Пустоши, — тихо подал голос из-под своей простыни Сэми. — Там пахнет тухлой водой. И ребята в школе говорили, что там живут мертвецы.
— Не неси чушь, мелкий, — отмахнулся Джейк. — Мертвецов не бывает. Бывают только неудачники, которые боятся темноты.
Они подошли к перекрестку. Ветер завывал в проводах, раскачивая одинокий, тусклый фонарь. Сэми споткнулся о выступающий корень старого вяза, пробивший асфальт, и его пластиковое ведерко выскользнуло из рук. Несколько шоколадных батончиков покатились по наклонной поверхности тротуара прямиком к широкой, чугунной решетке ливневого стока.
— Ой! Мои конфеты! — пискнул Сэми, высвобождая руку из ладони Майи, и бросился за ними.
— Сэми, стой! Я сама подниму, — крикнула Майя, но мальчик уже присел на корточки у самой решетки, протягивая маленькую ручку сквозь прутья, пытаясь дотянуться до блестящей обертки «Сникерса», который застрял на бетонном уступе внутри стока.
Внезапно из темноты канализации повеяло холодом. Это был не просто сквозняк. Это был ледяной, могильный холод, несущий с собой запах застоявшейся воды, гнили и… чего-то сладкого. Сладкой ваты. Жареного попкорна.
Сэми замер. Его пальцы, не дотянувшись до шоколадки каких-то пары дюймов, повисли в воздухе. Из непроглядного мрака стока, прямо на него смотрели два глаза.
Они светились в темноте мутным, желтым светом, похожим на свет старых, потускневших фар.
— Привет, Сэми… — раздался из темноты голос.
Этот голос был не похож ни на что из того, что Сэми слышал в своей жизни. Он был одновременно звонким, как у аниматора на детском празднике, и булькающим, словно говоривший захлебывался густой грязью. В нем слышались нотки безумного веселья и животной, первобытной ярости.
Сэми попытался отдернуть руку, но его тело словно парализовало. Ужас ледяной змеей скользнул по позвоночнику, сковав мышцы.
— Куда же ты так спешишь, малыш? — хихикнул голос, и из темноты медленно, дюйм за дюймом, начало проступать лицо.
Оно было белым, как мел, покрытым толстым слоем растрескавшегося театрального грима. Огромный, луковичный красный нос, ярко-красные губы, растянутые в неестественно широкой, гротескной улыбке, обнажающей ряды мелких, бритвенно-острых, желтоватых зубов. По щекам, от уголков губ к глазам, тянулись две красные линии, похожие на кровавые слезы. Рыжие волосы торчали в разные стороны пушистыми, безумными пучками.
Это был клоун. Но в его облике не было ничего забавного. От него исходила аура абсолютного, космического зла, древнего и голодного, как сама пустота между звездами.
— Я… я Пеннивайз, Танцующий Клоун! — радостно возвестил монстр, его глаза бешено вращались в глазницах, каждый сам по себе. — А ты Сэми! Теперь мы знакомы! Разве это не здорово? Ужасно здорово! Ха-ха-ха!
Майя, стоявшая в нескольких метрах, увидела, что брат застыл у решетки.
— Сэми? Что ты там делаешь? Пошли скорее! — позвала она, делая шаг к нему.
— Тссс… — Пеннивайз приложил палец в белой, измазанной чем-то бурым перчатке к своим губам. — Не слушай сестру, Сэми. Взрослые и старшие братья-сестры ничего не понимают. Они заставляют тебя ложиться спать, есть брокколи и бояться темноты. А здесь, внизу, у нас настоящий праздник! Хэллоуин круглый год!
Клоун протянул руку. Рука была невероятно длинной, она вытягивалась из темноты, деформируясь, кости хрустели и ломались, удлиняя конечность. В белой перчатке он держал связку воздушных шариков. Они были ярко-красными, и внутри каждого из них что-то светилось и извивалось, словно в них были заперты живые души.
— У нас тут есть сладкая вата, Сэми! И карусели! И попкорн! А самое главное… — голос Пеннивайза внезапно изменился, став низким, рычащим, вибрирующим от предвкушения. — Мы здесь все летаем.
Майя подбежала к решетке. Она не видела клоуна. Она видела только, как ее брат, бледный как мел, стоит на коленях, протянув руку в темноту стока, словно под гипнозом.
— Сэми, отойди оттуда! — она схватила его за плечо и резко дернула на себя.
В ту же секунду рука в белой перчатке метнулась из-за решетки с невероятной скоростью. Пальцы, заканчивающиеся грязными, острыми когтями, сомкнулись на запястье Майи.
Девушка закричала. Крик был полон абсолютного, дикого ужаса, когда она увидела лицо, вынырнувшее из темноты. Глаза Пеннивайза загорелись мертвым, ослепительным светом. Улыбка растянулась от уха до уха, челюсть с мерзким хрустом распахнулась, обнажая не один, а несколько рядов зубов, уходящих в черную, пульсирующую бездну глотки.
— И ТЫ ТОЖЕ ПОЛЕТИШЬ! — проревел клоун, его голос был похож на скрежет металла и рев урагана.
Он рванул Майю на себя. Ее рука с хрустом ударилась о чугунную решетку, но когти клоуна впились в плоть, не отпуская. Сэми, придя в себя, с визгом вцепился в сестру, пытаясь оттащить ее. Джейк, застывший в ужасе, наконец отмер, схватил тяжелую ветку, валявшуюся на газоне, и с криком ударил по белой руке. Ветка с треском переломилась, но клоун лишь рассмеялся — смех был похож на звук ломающихся костей.
— Ах, какое вкусное мясо! Какой сладкий, восхитительный страх! Я скучал по этому вкусу! Двадцать семь лет диеты — это слишком долго для растущего организма! — Пеннивайз тянул Майю к решетке, его глаза горели предвкушением пира.
Внезапно улицу осветили яркие фары, сопровождаемые воем полицейской сирены. Патрульный «Форд» Элиаса Торна с визгом тормозов остановился в нескольких футах от детей. Детектив выскочил из машины, выхватив пистолет.
Свет фар ударил прямо в ливневый сток. На долю секунды Элиас увидел то, что пыталось утащить девочку. Сердце детектива пропустило удар, а легкие сковал ледяной спазм. Это был он. Тот самый клоун из его детских кошмаров, тот, кто забрал Билли. Он ничуть не изменился. Время не имело власти над этим существом.
— Отпусти ее, ублюдок! — заорал Элиас, направляя «Глок» на белую руку.
Пеннивайз медленно повернул голову к полицейскому. Его улыбка стала еще шире, еще безумнее.
— О-о-о… Элиас Торн! Маленький трусливый Эли-Эли! — пропел клоун, и его голос внезапно изменился, копируя голос Билли. — Почему ты не спас меня, Элиас? Тут так темно и сыро! Мы все тут гнием! Помоги мне, Элиас!
Рука Элиаса задрожала. В ушах зазвенело. Лицо клоуна за решеткой начало плавиться, трансформироваться, принимая черты разлагающегося лица его лучшего друга. Пустые глазницы, кожа, свисающая клочьями, и тот же желтый дождевик.
Страх. Это было его главное оружие. Пеннивайз питался им. Он высасывал его из душ, как паук высасывает внутренности из мухи, маринуя мясо в ужасе, делая его сочным и вкусным. Элиас почувствовал, как этот страх парализует его, как он заставляет забыть о пистолете, о девочке, о том, что он коп. Он снова стал десятилетним мальчишкой, плачущим от бессилия.
Майя закричала от боли, когда когти клоуна глубже вонзились в ее руку, прорывая кожу. Этот крик разорвал оцепенение Элиаса.
«Это не Билли! Это монстр! Это гребаный паразит!» — приказал себе детектив.
Он стиснул зубы до боли, подавляя волну ужаса, прицелился и нажал на спусковой крючок. Выстрел громом разнесся по пустой улице. Пуля ударила в предплечье клоуна, вырвав клок белой ткани и брызнув черной, зловонной субстанцией, отдаленно напоминающей кровь.
Пеннивайз издал визг, похожий на крик замученного животного. Его хватка ослабла на мгновение, и Элиас, бросившись вперед, схватил Майю за свободную руку, рванув ее на себя с такой силой, что они оба упали на асфальт. Джейк и Сэми с плачем бросились к ним.
Из темноты стока донеслось яростное, нечеловеческое шипение.
— Глупый, глупый коп! — зарычал Пеннивайз. Его лицо снова стало лицом клоуна, но теперь оно было искажено злобой, грим потек, а глаза превратились в два полыхающих оранжевых омута. — Вы не можете убить меня! Я — это Дерри! Я — это страх в ваших сердцах! Я — пожиратель миров!
Воздух вокруг ливневого стока начал искажаться. Элиас почувствовал, как у него закладывает уши от резкого перепада давления. Внутри канализации вспыхнул свет. Не желтый, не белый. Это был мертвый, пульсирующий оранжевый свет, на который было больно смотреть. Мертвые огни. Истинная форма Пеннивайза, прорывающаяся сквозь оболочку клоуна в наш мир.
Элиас знал, что если они посмотрят в этот свет, их разум будет разорван на куски, а их души останутся парить в этой светящейся бездне навечно.
— Не смотрите! Закройте глаза! Все в машину, живо! — заорал детектив, заталкивая плачущих детей за спину.
Он поднял пистолет и выпустил весь магазин в темноту, стреляя вслепую, на звук этого омерзительного, космического гула. Пули рикошетили от чугунных прутьев, выбивали искры из бетона. Это не могло убить Оно, но это дало им несколько драгоценных секунд.
Схватив Майю, Элиас затолкал детей на заднее сиденье патрульной машины, захлопнул дверь и сам прыгнул за руль. Он ударил по газам. «Форд» рванул с места, оставляя на асфальте черные следы от покрышек.
В зеркале заднего вида Элиас успел увидеть, как из ливневого стока вырывается столб ослепительного, мертвого оранжевого света, освещая улицу зловещим заревом. А затем свет исчез, сменившись десятками, сотнями красных воздушных шариков, которые медленно, зловеще поднимались из всех стоков на Нейболт-стрит, устремляясь в черное ночное небо.
В машине стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь всхлипываниями Сэми. Майя баюкала окровавленную руку. Элиас тяжело дышал, его руки, сжимающие руль, дрожали.
Они выжили. Но детектив знал правду.
Пеннивайз не просто проснулся. Он попробовал их страх. Он пролил кровь в ночь Хэллоуина. Он размял свои кости после долгого сна и теперь был голоден, как никогда. Двадцать семь лет тишины закончились.
Дерри снова стал охотничьими угодьями.
Элиас смотрел на освещенные улицы города. Люди продолжали ходить в своих дурацких карнавальных костюмах, смеяться, пить пунш и выпрашивать конфеты. Они не знали, что под их ногами, в лабиринте грязных труб и туннелей, пробудилось древнее зло. Зло, которое уже начало плести свою паутину, готовясь собирать кровавую жатву.
Клоун вернулся. И в этот раз Хэллоуин не закончится на рассвете. Он только начинается.
