Патрульный Маркус Вэнс ненавидел этот участок пустыни Мохаве. Старая трасса 66, отрезанная от современных скоростных магистралей, петляла здесь среди раскаленных песков, мертвых городов-призраков и выбеленных солнцем скелетов брошенных заправок. Но то, что Маркус нашел на сто пятнадцатой миле, заставило его забыть о жаре.
Огромный, выкрашенный в выцветший вишневый цвет тягач Peterbilt 379 стоял на обочине. Его восемнадцать колес не просто съехали на гравий — они почти на четверть ушли в расплавленный, а затем застывший асфальт, словно грузовик припарковался здесь в тот момент, когда дорога превратилась в магму. Двигатель молчал, но в раскаленном воздухе висел густой, удушливый запах озона и жженой меди.
Маркус отстегнул кобуру и подошел к водительской двери. Кабина была пуста. Слой серой пыли на приборной панели казался нетронутым месяцами, хотя диспетчер клялся, что еще утром вертолет патруля пролетал над этим участком, и обочина была чиста. На пассажирском сиденье, рядом с пустой термокружкой, лежал толстый блокнот в потрепанной кожаной обложке. Дневник дальнобойщика. Маркус забрался в душную кабину, надел латексные перчатки и открыл первую страницу. То, что он прочитал в следующие двадцать минут, заставило бывалого полицейского до хруста сжать рукоять табельного пистолета.
«День первый. Последний рейс»
Меня зовут Илай Торн. Тридцать два года за баранкой. Я исколесил эту страну от побережья до побережья, видел снежные бури в Колорадо и торнадо в Канзасе, но всегда возвращался живым. Этот рейс — из Чикаго в Лос-Анджелес — должен был стать последним перед пенсией. В трейлере — двадцать тонн медицинского оборудования. Я решил сделать себе подарок. Свернул с интерстейта на старую трассу 66. Хотел вспомнить молодость, проехаться по тем местам, где когда-то мы с парнями пили паршивый кофе в дайнерах, которых уже давно нет на картах. Знал бы я, что дорога тоже умеет помнить. И что она умеет забирать свои долги.
Маркус перевернул страницу. Почерк Илая, сначала ровный и уверенный, становился дерганым.
«День второй. Черный Плимут»
Сначала я списал это на мираж. В пустыне Мохаве, когда асфальт плавится под солнцем, можно увидеть что угодно — от оазиса до танцующих мертвецов. Но этот черный Плимут Фьюри выпуска пятьдесят восьмого года был слишком реальным. Он появился в зеркале заднего вида около полудня. Я шел на скорости семьдесят миль в час, и он держался ровно в четверти мили позади. Я сбросил до сорока — он тоже сбросил. Я вдавил педаль в пол — дистанция не изменилась ни на фут. У машины не было номеров, а лобовое стекло тонуло в такой непроглядной темноте, что казалось, внутри сидит сама ночь. К вечеру я остановился у старой заправки возле Амбоя. Плимут проехал мимо. Я проводил его взглядом и похолодел: за рулем никого не было. Пустое сиденье. Я списал это на усталость. Выпил двойной эспрессо. Поехал дальше. Но как только солнце село, в рации начались странности.
Маркус оглянулся на полицейскую рацию на своем плече. Она молчала, выдавая лишь легкий белый шум. Солнце за окном тягача начало клониться к горизонту, окрашивая пустыню в кроваво-красные тона.
«День третий. Голоса в эфире»
Радиостанция умерла еще в Аризоне, поймав только мертвый статический треск. Но сегодня ночью треск сложился в слова. Сквозь шипение пробился голос диспетчера. Только это был не диспетчер дальнобойщиков. Это был голос из прошлого. Я узнал его. Это был старый Билл Коркоран, который разбился на перевале Доннера в восемьдесят девятом. Билл читал сводку погоды, а потом начал зачитывать список машин, выходящих на маршрут. Он назвал мое имя. «Илай Торн, рейс 305. Расчетное время прибытия — никогда. Груз — двадцать тонн грехов». Я вырубил рацию. Вырвал провода из панели. Но голос не исчез. Он начал звучать из вентиляционных решеток кондиционера. Билл монотонно перечислял имена всех дальнобойщиков, которых я знал и которые погибли на трассе 66. А черный Плимут снова появился сзади. Только теперь у него горели фары. Красным светом.
Полицейский сглотнул вязкую слюну. В кабине тягача вдруг стало невыносимо холодно, несмотря на сорокаградусную жару снаружи. Маркус обратил внимание на панель приборов — провода рации действительно были вырваны с корнем.
«День четвертый. Дайнер, которого нет»
Я не спал трое суток. Глаза режет, словно в них насыпали битое стекло. Топливо на исходе. Я увидел неоновую вывеску «Кафе у Роя» и свернул на обочину. Я помнил это место. Мы часто останавливались здесь в семидесятых. Но кафе сгорело двадцать лет назад, я сам видел черные руины. А сейчас оно стояло целехонькое. Ярко светился неон, на парковке стояли хромированные Кадиллаки и Понтиаки. Я зашел внутрь. Запах жареного бекона, звон посуды, смех. Я сел за стойку. Официантка в розовой униформе налила мне кофе. Я поднял глаза и посмотрел в зеркало за стойкой. Там отражался зал, отражалась стойка, отражалась моя спина. Но больше не отражался ни один человек. Кафе в зеркале было пустым и сгоревшим. Я посмотрел на официантку — у нее не было лица. Просто гладкая, ровная кожа там, где должны быть глаза и рот. Посетители за столиками смеялись, но их лица текли, как расплавленный воск. Я выскочил на улицу. Завел трак. Плимут уже ждал меня у выезда на трассу. Он перегородил мне путь. Я нажал на газ и протаранил его.
Маркус инстинктивно подался вперед, вглядываясь через грязное лобовое стекло тягача. На массивном хромированном бампере Peterbilt не было ни единой вмятины. Никаких следов столкновения.
«Остановка времени»
Удара не было. Мой многотонный трак просто прошел сквозь этот черный автомобиль, как сквозь туман. Я выехал на трассу. Спидометр заклинило на отметке восемьдесят. Я мчался вперед, но пейзаж перестал меняться. Один и тот же высохший куст. Один и тот же ржавый указатель «До Лос-Анджелеса 150 миль». Я проезжаю его каждые пять минут. Дорога закольцевалась. Я попал в петлю. Трасса 66 не отпускает тех, кто отдал ей жизнь. Она питается нами. Она собирает призраков. Я остановил грузовик. Двигатель заглох, но из трейлера позади меня начали доноситься звуки. Я вез медицинское оборудование, я сам проверял пломбы. Но сейчас там, в стальном нутре прицепа, кто-то бьется изнутри. Сотни кулаков стучат по гофрированному металлу. Они стонут. Они просят их выпустить.
Маркус вздрогнул. Ему показалось — или он действительно это услышал? — как со стороны длинного белого рефрижератора за кабиной раздался глухой, ритмичный стук. Тук. Тук. Тук.
«Последняя запись»
Они окружили кабину. Я закрыл все окна и заблокировал двери. Плимут стоит прямо перед моим бампером. Из него вышел человек без лица. Он подходит к моей двери. Он стучит в стекло. Он показывает мне мои собственные часы, которые я потерял двадцать лет назад в мотеле под Флагстаффом. Воздух в кабине заканчивается. Радио снова включилось само по себе. Теперь они называют мое имя. Они говорят, что рейс окончен. Если кто-то найдет этот дневник — не пытайтесь открыть трейлер. Не смотрите в зеркала заднего вида на этой трассе. Если вы увидите черный Плимут — съезжайте в кювет. Убегайте в пустыню. Пусть лучше вас сожрут койоты. Они стучат. Стекло трескается. Господи, у них мои глаза.
На этом записи обрывались. Последние слова были смазаны, а бумагу покрывали бурые пятна, подозрительно похожие на старую кровь. Маркус захлопнул дневник. Его дыхание стало частым, поверхностным. Полицейский инстинкт кричал ему, что нужно немедленно вызывать подкрепление, криминалистов, эвакуатор. Но первобытный, животный ужас, поднявшийся из глубины души, шептал другое: беги отсюда.
Он бросил дневник на сиденье и спиной вперед выбрался из душной кабины на раскаленный гравий. Солнце почти скрылось за горизонтом. Пустыню накрывали густые фиолетовые сумерки.
Маркус потянулся к рации на плече.
— Диспетчер, это патруль семь-один-четыре. Запрашиваю подкрепление на сто пятнадцатую милю старой трассы 66. Обнаружен брошенный большегруз, водитель пропал. Прием.
В ответ раздался лишь белый шум. А затем сквозь статику пробился голос. Хриплый, булькающий голос, словно человек говорил из-под толщи воды.
— Патруль семь-один-четыре. Офицер Маркус Вэнс. Расчетное время прибытия — никогда.
Маркус замер. Рация выскользнула из его ослабевших пальцев и упала в пыль. Из длинного белого трейлера за его спиной донесся отчетливый, тяжелый удар по металлу. За ним второй. Третий. Словно десятки рук начали ритмично бить в стальные двери изнутри.
А когда патрульный медленно повернул голову к шоссе, он увидел, как из сгущающейся темноты, бесшумно рассекая вечерний туман, к его патрульной машине медленно подкатывается абсолютно черный Плимут Фьюри выпуска пятьдесят восьмого года. За рулем автомобиля никого не было, но фары горели тусклым, кроваво-красным светом.
