Аэропорт Шарль-де-Голль встретил нас мелкой ноябрьской моросью и запахом мокрого бетона. Я стояла у багажной ленты и смотрела, как по чёрной резиновой дорожке плывут чужие чемоданы, а в голове крутилась одна и та же мысль: «Зачем я вообще на это согласилась?» В переноске у моих ног, накрытой лёгким пледом, тихо посапывал Марсель — мой пятилетний рыжий мейн-кун, существо с характером отставного генерала и внешностью плюшевой игрушки. Рядом, вторая переноска, лёгкое ворчание: Нора, абиссинская кошка моей лучшей подруги Веры, явно была не в восторге от того, что её разбудили в пять утра, запихнули в пластиковый контейнер и повезли через пол-Европы.
— Ну что, подруга, — Вера толкнула меня плечом, — ты только представь: мы с тобой, два кота, Париж. Чем не сюжет для романтической комедии?
— По-моему, это скорее сюжет для триллера, — честно ответила я, наблюдая, как с ленты наконец съезжает мой потрёпанный синий чемодан.
Идея взять животных в совместную поездку родилась у Веры месяца три назад, когда она в очередной раз листала фотографии парижских квартир на сайте аренды и наткнулась на объявление: «Уютные апартаменты в квартале Марэ. Pet-friendly. С радостью примем вас и ваших питомцев». Это было как знак свыше. Вера, переживавшая затяжной творческий кризис, тут же позвонила мне с планом: мы едем в Париж, она пишет серию городских зарисовок, я наконец-то делаю тот самый фотосет «Париж глазами кота», который уже полгода висит в моём списке отложенных проектов, а наши питомцы составляют нам компанию. Потому что, как выразилась Вера, «коты придают любому городу правильную перспективу».
Логистика, надо признать, оказалась тем ещё квестом. Первым делом — визы. Затем — ветеринарные паспорта, чипы, прививки. Евросоюз требует, чтобы у животного был микрочип, вакцинация от бешенства, сделанная не ранее чем за двадцать один день до поездки, и ветеринарный сертификат, выданный не позже чем за десять дней до пересечения границы. Я изучила этот регламент вдоль и поперёк и к моменту вылета могла бы, наверное, сдать экзамен на ветеринарного таможенного инспектора. Марсель, впрочем, воспринимал все эти бюрократические танцы с философским спокойствием: он лежал на диване, свесив лапу, и смотрел на меня с выражением «ты сама всё усложняешь, человек».
Авиакомпания разрешала перевозку животных в салоне, если переноска помещается под впереди стоящее кресло. Марсель, при всём уважении к его аристократической внешности, весил чуть больше восьми килограммов, и я до последнего боялась, что на регистрации нас развернут. Но сотрудница за стойкой лишь мельком глянула на переноску, улыбнулась и попросила взвесить кота вместе с контейнером. Восемь и семь. Прошло. Вера с Норой прошли тем более: абиссинка весила свои законные четыре кило и выглядела в переноске как наглая рыжая лиса, которую везут на светский раут.
Перелёт прошёл на удивление спокойно. Ветеринар прописал нам лёгкое успокоительное на травах, и коты, похоже, проспали большую часть пути. Я не спала: слушала гул турбин, проверяла, как там Марсель, и мысленно перебирала список вещей, которые могли пойти не так. Вера рисовала в блокноте, время от времени показывая мне наброски: переноска с выглядывающей мордой, крыло самолёта, облака. У неё удивительная способность превращать любые неудобства в материал для творчества.
Квартира, которую мы арендовали, находилась на третьем этаже старинного дома без лифта. Узкая лестница, перила тёмного дерева, двери с медными ручками, на стенах — облупившаяся краска цвета фисташкового мороженого. Пахло старой штукатуркой, пылью и чужими жизнями, и я сразу влюбилась в это место. Хозяева, молодая пара, оставили нам на столе бутылку вина, багет, сыр и записку: «Добро пожаловать! Мы надеемся, вы будете счастливы здесь. Котикам понравится южное окно — оно выходит на внутренний двор с голубями».
Голуби, конечно, стали первым большим событием. Марсель, едва мы открыли переноску, недоверчиво обнюхал пол, прошёл по периметру комнаты, запрыгнул на подоконник и замер. За окном, на карнизе соседнего дома, сидела парижская голубка — упитанная, жемчужно-серая, с маслянистым отливом на шейке. Марсель издал звук, который я впервые слышала за все пять лет нашей совместной жизни: что-то среднее между курлыканьем, переливом и коротким «мрррррря». Это был звук абсолютного, ничем не замутнённого счастья. Нора, тем временем, уже исследовала пространство под диваном.
Первый вечер мы провели, разбирая вещи и обустраивая кошачий быт. Лотки — в туалет, миски — на кухню, лежанку — поближе к батарее. Коты, как все кошки, попавшие в новый дом, первые часы вели себя настороженно: ходили кругами, заглядывали в углы, вздрагивали от уличных шумов. Но к ночи Марсель уже лежал, растянувшись во всю длину на кровати, а Нора устроилась на стопке Вериных свитеров, свернувшись в идеальный рыжий клубок.
Утро началось с того, что Марсель попытался поймать солнечный зайчик на стене. Парижское ноябрьское солнце — редкий гость, но в то утро оно пробилось сквозь облака и легло на обои неровным пятном. Кот сидел на задних лапах, передние вытянув вверх, и ловил свет, которого не было. Вера снимала его на телефон и шептала: «Смотри, он медитирует. Это же дзен, чистейший дзен». Я смотрела на эту сцену и думала, что, может быть, поездка всё-таки была хорошей идеей.
Париж для кота начинается с окна. Можно сколько угодно гулять по музеям и набережным, но настоящая жизнь города — она там, за стеклом: на крышах, водосточных трубах, в щелях между каменными стенами. Марсель быстро выбрал себе место на южном подоконнике. Он сидел там часами, провожая взглядом прохожих, наблюдая за голубями, за соседскими котами, которые время от времени появлялись на карнизах. Парижские коты — особая порода. Худые, настороженные, с лоснящейся шерстью и взглядом, в котором читается что-то вроде: «Я видел этот город, когда ты ещё не родился».
Нора, в отличие от Марселя, предпочитала спать. Она вообще была кошкой, которая умеет превращать любой предмет в спальню: Верина подушка, коробка из-под круассанов, сложённый плед, открытый чемодан. Вера шутила, что Нора — буддийская монахиня, принимающая обет покоя в каждом новом месте. Но иногда и она подходила к окну, запрыгивала на подоконник рядом с Марселем, и тогда они сидели вдвоём, как два старых зрителя в ложе театра, наблюдая за уличным представлением.
Мы, впрочем, приехали не только для того, чтобы смотреть, как коты смотрят в окно. На третий день Вера потянула меня на площадь Дофина, — ей нужны были зарисовки для новой серии городских пейзажей. Мы взяли переноски. Идея была в том, чтобы устроить фотосессию в сквере, пока город ещё не проснулся. Париж в ноябре просыпается поздно: к девяти утра на улицах почти пусто, из кафе тянет запахом кофе и тёплого масла, булочники выставляют корзины с багетами.
Марсель в сквере вёл себя на удивление достойно. Мы надели на него шлейку — к шлейке он привык ещё дома — и усадили на край скамейки. Он сидел, как маленький сфинкс из рыжего плюша, и смотрел в объектив с таким выражением, будто всю жизнь позировал для Vogue. Нора, та была менее усидчива: она успела исследовать газон, поваляться на гравии и попытаться вскарабкаться на ствол платана. Вера бегала за ней с камерой, делая кадры, которые позже назовёт «лучшими в своей жизни».
В полдень мы зашли в кафе. Парижские кафе, надо сказать, вообще удивительно лояльны к животным. Никто не сделал замечания, когда мы поставили переноски у столика. Официант принёс мисочку воды, даже не спрашивая, и погладил Марселя за ухом. Марсель, обычно снисходительный к незнакомцам, на сей раз ответил одобрительным мурчанием. Возможно, в Париже он почувствовал себя в своей среде: здесь кошек уважают.
За обедом я наконец смогла выдохнуть. Я до последнего ждала, что случится что-то ужасное: кот сбежит, потеряется, подерётся с парижской кошкой, попадёт под колесо велосипеда. Вера смеялась над моими страхами и повторяла, что кошки — не фарфоровые статуэтки. «Они пережили транспортировку через Атлантику, переезды, чужие дома. Париж для них — просто ещё одна комната». Она была права, но я всё равно проверяла карабин шлейки каждые несколько минут.
Вечером мы гуляли вдоль Сены. Котов несли в переносках: Марсель выглядывал через сетчатую дверцу, как капитан из рубки, Нора спала, свернувшись на дне. Город зажигал огни, вода в реке была чёрной и маслянистой, на мостах собирались уличные музыканты. Мы прошли мимо букинистов, у которых уже начинался сезон неспешного уличного торга, мимо запаха жареных каштанов, мимо влюблённых парочек, застывших в поцелуях на фоне собора. И во всей этой парижской кинематографичности была одна деталь, делавшая вечер по-настоящему полным: тихое, ритмичное дыхание моего кота в переноске, висящей на плече.
К середине поездки у нас сложился определённый распорядок. Утро начиналось с кофе и круассанов. Мы выходили за завтраком по очереди — кто-то оставался с животными, — но чаще просто брали кофе с собой и завтракали в квартире, чтобы не оставлять котов одних. Марсель, как истинный француз, полюбил масляные круассаны: он не столько ел их, сколько вдыхал, прикрыв глаза, и норовил слизать крошки с пальцев. Нора предпочитала спать в этот час, и только лёгкое дрожание кончика её хвоста выдавало, что она всё слышит.
Днём мы либо работали, либо отправлялись исследовать город. Вера рисовала в скверах, я ходила с фотоаппаратом. Иногда мы брали котов с собой, иногда оставляли в квартире — и тогда, возвращаясь, заставали их в самых причудливых позах на кровати или под шкафом. Марсель, как выяснилось, умел открывать дверцу кухонного шкафчика и однажды устроил там себе гнездо из кастрюль. Нора освоила игру «пронесись по коридору на максимальной скорости и затормози у порога», причём делала она это с таким азартом, что соседи снизу, наверное, проклинали наше появление.
Был один момент, который я до сих пор вспоминаю с улыбкой. Мы решили устроить пикник в Люксембургском саду. Взяли с собой сыр, багет, виноград, термос с чаем и, конечно, котов. День выдался удивительно тёплым для ноября, настолько тёплым, что парижане расселись на железных стульях вокруг фонтана, подставив лица солнцу, как подсолнухи. Марсель сидел на коленях Веры и щурился от света, Нора лежала у меня на рюкзаке, вытянув передние лапы. Мимо прошла пожилая дама в элегантном пальто, остановилась, посмотрела на наших зверей и произнесла, обращаясь не столько к нам, сколько к самой себе: «Les chats aussi méritent Paris» — «Кошки тоже заслуживают Париж». И пошла дальше, постукивая тростью по гравию.
Конечно, не обошлось и без трудностей. Первая серьёзная проблема возникла на пятый день, когда Нора умудрилась стащить с кухонного стола кусок бри и спрятаться с ним за шторой. Сыр, как известно, кошкам не очень полезен, и Вера переполошилась. Мы звонили ветеринару, читали статьи, следили за состоянием Норы. Но рыжая бестия переварила сыр без малейших последствий, только стала ещё наглее. Вторая проблема заключалась в том, что Марсель начал тосковать по дому: он стал прятаться под кроватью и отказываться выходить по вечерам. Я вытаскивала его, гладила, разговаривала с ним, и через пару дней он снова вернулся на подоконник. Третья — финансовые расходы. Аренда жилья, рестораны, транспорт, зоомагазин с парижскими ценами: всё вместе вылилось в сумму, от одного вида которой хотелось отвернуться. Но Вера резонно заметила, что воспоминания дают подписку на годы вперёд, в то время как деньги — субстанция исчезающая.
Самый острый эмоциональный момент случился ближе к концу поездки. Мы поехали на Монмартр — гулять, снимать, слушать уличных шарманщиков. Котов брать с собой не рискнули: слишком много людей, слишком шумно. Вернулись уже затемно. Дверь изнутри была приоткрыта. У меня внутри всё оборвалось. Вера вскрикнула. Мы влетели в квартиру и увидели, что Марсель сидит на тумбочке в прихожей с видом «а, это вы». Нора спала на подушке. Оказалось, что замок просто не защёлкнулся. Коты, слава богу, никуда не ушли, но после этого я ещё долго стояла в дверях, прижав ладонь к груди и чувствуя, как колотится сердце.
В последний вечер мы сидели на балконе. Точнее, на балконе сидели мы с Верой, а коты расположились на подоконнике, прижавшись к стеклу с обратной стороны. Над крышами плыл закат цвета разбавленного гранатового сока. Город гудел снизу, как огромный, тёплый, живой организм. Вера курила, я пила вино, и мы молчали — молчали так, как могут молчать только люди, которым не нужно заполнять тишину словами.
— Знаешь, — сказала наконец Вера, — я ведь вначале не верила, что мы это сделаем. Думала, что коты помешают. А они не просто не помешали. Они, может быть, и были главной целью.
— Целью чего? — спросила я.
— Поездки. Того, чтобы увидеть город иначе. Париж с человеком — это Париж туриста. Париж с котом — это Париж местного. Кот не спешит. Кот не гонится за достопримечательностями. Кот просто живёт здесь, у окна, и смотрит, как живёт город. И мы, глядя на него, тоже учились этому искусству.
Я подумала о Марселе: о том, как он в первый день смотрел на голубей; о том, как сидел на скамейке в сквере, как маленький аристократ, и щурился от солнца; о том, как спал, раскинувшись на парижской кровати, положив лапу на моё плечо. И подумала, что Вера, как всегда, сформулировала что-то очень точное.
Обратный путь был легче. Мы уже знали все процедуры: как пройти регистрацию, как показать ветеринарные документы, как успокоить котов перед взлётом. Марсель летел молча, только один раз подал голос на посадке, когда самолёт коснулся полосы. Нора проспала весь полёт, проснулась уже в аэропорту, зевнула, потянулась и посмотрела на нас с выражением: «Ну что, домой?»
Дома, в Москве, Марсель первое время ходил по квартире с недоумением, будто искал что-то. Потом запрыгнул на свой привычный подоконник, посмотрел на серое небо, на проезжающие машины, на прохожих в тёмных пальто. И улёгся спать — глубоко, спокойно, как спят после долгого путешествия. Нора, по словам Веры, неделю сидела у двери и жалобно мяукала, но потом успокоилась и вернулась к своей привычной роли квартирной богини.
А у меня на рабочем столе теперь стоит фотография: я, Вера, рыжий мейн-кун на руках и юркая абиссинка на плече. За нашими спинами — парижская крыша, дымка, золотистые окна. И если спросить меня, стоило ли всё это потраченных нервов, денег и усилий, я отвечу не задумываясь. Стоило. Потому что теперь я знаю, как выглядит Париж, если смотреть на него не только своими глазами, но и глазами зверя, который видит то, чего не видим мы, — движение воздуха, свет, меняющийся на стене, тень птицы, скользящую по карнизу. Кошки открыли нам город, до которого иначе мы бы не добрались.
