На заброшенной Пейпер-стрит, дом 537, в промышленной зоне Уилмингтона, где к полуночи пахло сернистым выхлопом химических заводов, мокрой ржавчиной и прогорклым жиром из пластиковых мешков, время измерялось не часами, а циклами варки щелока и хрустом гипсовой штукатурки, осыпающейся с потолка от каждого прошедшего в миле товарного поезда.
Викторианский трехэтажный особняк девятнадцатого века стоял посреди пустыря в кольце колючей проволоки и бурьяна, словно гнилой зуб во рту мертвеца. В дождь здесь приходилось выключать главный рубильник в затопленном подвале, потому что вода текла сквозь прогнившую дранку крыши прямо по оголенным медным проводам в стенах, и тогда дом погружался в густую, вязкую темноту, освещаемую лишь огарками сальных свечей да тлеющим оранжевым угольком сигареты у кухонного окна.
Двадцатисемилетняя Ева Марлоу не была похожа на тех потерянных мальчишек с разбитыми костяшками пальцев и выбритыми под ноль головами, которые через полгода начнут выстраиваться на крыльце этого дома в молчаливую очередь с матрасами под мышкой.
Она не искала просветления через мордобой на парковке за баром Лу и не ходила на группы психологической поддержки для умирающих.
Ева была ночным реставратором и токсикологом-лаборантом при городском судебно-медицинском морге на Четвертой улице, а по совместительству — единственным человеком в радиусе пятидесяти миль, который умел без лишних вопросов доставать со складов списанных реагентов тридцатипроцентную азотную кислоту, чистый глицерин и промышленный парафин.
Впервые она увидела Тайлера Дёрдена в три часа ночи во вторник, одиннадцатого ноября, у задних железных ворот клиники пластической хирургии и липосакции в Вест-Энде.
Шел мелкий, колючий ледяной дождь.
Ева сидела за рулем своего старого серого седана с потушенными фарами в переулке напротив контейнеров для биологических отходов, дожидаясь ночного санитара, который за пятьдесят долларов наличными выносил ей просроченные ампулы морфина и хлоралгидрата от бессонницы, мучившей ее второй год подряд после гибели младшего брата.
И вдруг из тумана в конце переулка показались двое.
Один из них — бледный, осунувшийся парень лет тридцати в помятом сером офисном костюме и промокшем галстуке, с серыми кругами хронического недосыпа вокруг пустых, затравленных глаз — испуганно озирался по сторонам и держал наготове пустые картонные коробки.
Но Ева смотрела не на него.
Она смотрела на второго.
Тот шел по мокрому асфальту переулка так, словно этот промерзший ночной город, эти бетонные стены и это низкое свинцовое небо принадлежали ему по праву рождения. Высокий, сухой, с резкими, хищными линиями скул, растрепанными темными волосами и наглой, кривой усмешкой в уголке рта. На нем была потертая бордово-красная кожаная куртка поверх пестрой расстегнутой рубашки с широким воротником из семидесятых, а в глазах за дымчатыми оранжевыми стеклами очков в тонкой металлической оправе плясал такой холодный, первобытный, абсолютно безумный кураж, что у Евы внутри от одного взгляда на него что-то глухо и тревожно сжалось под ребрами.
Он легко, одним кошачьим прыжком перемахнул через двухметровую сетку-рабицу закрытого двора клиники и начал перебрасывать через верх колючей проволоки тяжелые плотные прозрачные пакеты с густой розовато-желтой массой — человеческим подкожным жиром, откачанным за день с бедер и животов богатых городских дам.
Один из пакетов зацепился углом за стальной шип колючки на самом верху забора, лопнул с глухим чавкающим звуком, и три галлона густого скользкого жира расползлись по мокрому асфальту прямо перед капотом машины Евы.
Бледный парень в галстуке в панике присел за баками.
А человек в красной кожаной куртке спрыгнул с забора прямо в скользкую лужу, выпрямился во весь рост, поправил оранжевые очки на переносице, посмотрел сквозь лобовое стекло прямо в глаза сидящей за рулем Евы — он заметил ее в темноте еще пять минут назад! — и вместо того чтобы бежать, неторопливо подошел к ее водительской дверце и постучал костяшкой пальца с зажатой между фалангами сигаретой в мокрое стекло.
Ева медленно опустила стекло на три дюйма, положив правую руку в карман пальто на тяжелую рукоять газового баллончика.
— Отличный ряд для парковки в первом часу ночи, — голос у него оказался низким, чуть хрипловатым от табачного дыма, с ленивой, обволакивающей насмешкой, которая пробирала до позвоночника. — Пахнет списанным эфиром и казенным формалином с Четвертой улицы. Ты ведь из городской лаборатории у морга, верно?
Ева холодно прищурилась, глядя снизу вверх в его лицо за оранжевыми линзами:
— Допустим. А ты воруешь инфекционные биоотходы второй категории без перчаток и собираешься варить из триглицеридов каустическое мыло в стальном баке, судя по химическим ожогам от неразбавленного едкого натра на твоих манжетах. Если вы не очистите этот жир соляным отжимом в два цикла, ваше мыло протухнет через неделю.
Улыбка Тайлера Дёрдена стала шире — в тусклом желтом свете уличного фонаря блеснули его белые зубы. Он наклонился к ее окну так близко, что она почувствовала исходящий от его кожаной куртки запах ночного дождя, дорогого сандалового масла, дешевого табака и чистой, ничем не прикрытой мужской опасности.
— Я Тайлер, — просто сказал он, протягивая ей сквозь щель окна визитную карточку из плотного кремового картона с тиснением «Мыловаренная компания Пейпер-стрит». — А ты мне нравишься. Приезжай завтра к полуночи на Пейпер-стрит, пятьсот тридцать семь. Посмотрим, чего стоят твои два цикла очистки, лаборантка.
Он развернулся, подхватил с асфальта две тяжелые коробки с уцелевшими мешками и, насвистывая что-то сквозь зубы, растворился со своим бледным спутником в тумане за углом, оставив Еву сидеть в пустой машине с карточкой в пальцах и странным, забытым за два года ощущением того, что в ее мертвой, стерильной жизни только что выбили ногой входную дверь.
Глава первая: Кухня на Пейпер-стрит и поцелуй из щелочи
Она не собиралась ехать к нему ни на следующий день, ни через неделю.
Она ненавидела таких людей, как Тайлер Дёрден, всем существом человека, привыкшего к порядку, точным весам и закрытым на два оборота дверям. От него за версту веяло разрушением, хаосом и тем самым безответственным мальчишеским безумием, из-за которого два года назад в уличной ночной гонке на чужом мотоцикле разбился насмерть ее девятнадцатилетний брат.
Но в пятницу ночью, после четырнадцатичасовой смены в прозекторской, когда бессонница снова сжала виски стальным обручем, ноги сами привели ее машину через железнодорожный переезд к заброшенным складам Пейпер-стрит.
Она взяла с собой канистру чистого лабораторного хлорида натрия и гидрометр — просто чтобы швырнуть их ему на крыльцо, доказать свою правоту и уехать навсегда.
Дверь дома № 537 была не заперта.
Внутри пахло вареным салом, полынью, мокрой штукатуркой и мятой. На первом этаже в полутемной гостиной без мебели, где на голом деревянном полу лежали только стопки старых журналов Reader’s Digest да стояло одно продавленное кресло, никого не было — второй жилец дома, тот самый тихий офисный клерк (которого Ева про себя называла просто «Тенью», потому что он всегда ускользал наверх или спал, стоило ей переступить порог), уже видел десятый сон в своей комнате на втором этаже.
А в глубине длинной, облупившейся кухни под тусклой сорокаваттной лампочкой на крученом шнуре стоял у плиты Тайлер.
На нем были только старые армейские штаны защитного цвета, заправленные в расшнурованные тяжелые ботинки, и расстегнутая на груди выцветшая серая майка. На газовой плите в огромном пятидесятилитровом баке из нержавеющей стали тихо булькало густое янтарное варево; пар под потолком смешивался с сизым дымом сигареты, зажатой в углу его губ.
На его левом плече виднелся свежий фиолетово-желтый кровоподтек, а костяшки правой руки были сбиты в кровь — час назад они с напарником вернулись со своей первой пятничной стоянки у бара Лу.
— Я знал, что ты придешь в пятницу, Ева, — не оборачиваясь от котла и помешивая густую массу длинной деревянной веселкой, произнес Тайлер. — Люди из моргов всегда приходят в пятницу вечером: мертвецы за неделю надоедают до чертиков, а к живым в бар идти тошно, потому что живые в барах говорят только о своих новых диванах из IKEA и процентных ставках по кредиту. Верно?
Ева остановилась у порога кухни, поставив канистру на пол, и скрестила руки на груди:
— Откуда ты знаешь мое имя, Дёрден? На моей машине нет бейджика.
Тайлер повернулся к ней, опираясь бедром о край стальной раковины.
Без своих оранжевых очков его глаза в полумраке кухни казались темными, почти янтарно-карими, с широкими зрачками человека, у которого в крови постоянно бурлит чистый адреналин.
— Ты сама оставила вчера в приемной клиники накладную на утилизацию реактивов со своей подписью, Ева Марлоу, — лениво усмехнулся он, оглядывая ее с головы до ног в ее строгом темно-синем плаще, застегнутом на все пуговицы до самого подбородка. — Двадцать семь лет. Живешь одна в стерильной квартире на Восьмой авеню, где на кухне три вида ножей лежат по линейке, но в холодильнике нет ничего, кроме просроченного йогурта и ампул со снотворным. Ты не спишь по четверо суток, потому что до смерти боишься потерять контроль хотя бы на одну минуту.
Ева побледнела от злости — он попадал в самые закрытые, самые болезненные точки ее жизни с такой пугающей, бесцеремонной легкостью, будто читал ее историю болезни на свету.
— Я привезла тебе реагент для высаливания глицерина, чтобы ты не отравил своих покупателей в универмаге свободной щелочью, — ледяным тоном проговорила она, шагнув к столу. — Забирай канистру, плати тридцать долларов по себестоимости, и я ухожу. Мне твоя кухонная философия для малолетних неудачников не интересна.
Тайлер не полез в карман за деньгами.
Вместо этого он сделал два бесшумных шага вперед, оказываясь прямо перед ней — так близко, что мыски его грубых ботинок коснулись ее туфель, — взял ее за правое запястье своей большой, горячей, пахнущей дымом и полынью рукой и, прежде чем она успела выдернуть ладонь, развернул ее кисть тыльной стороной вверх.
— Ты думаешь, ты живая оттого, что знаешь формулу триглицеридов и прячешься за своим синим плащом, Ева? — тихо, почти ласково спросил он, глядя прямо в ее расширившиеся глаза.
Он наклонился, коснулся кончиком языка тыльной стороны ее ладони между большим и указательным пальцами, оставляя на ее бледной коже влажный горячий след от губ, а в следующую секунду другой рукой зачерпнул из деревянной банки на столе горсть белых, острых кристаллов чистого гидроксида натрия — сухой каустической щелочи — и высыпал их прямо на мокрый след от своего поцелуя на ее руке!
Сухая щелочь мгновенно вступила в реакцию со слюной на коже!
Температура в точке соприкосновения подскочила до восьмидесяти градусов — кожу обожгло так, словно к тыльной стороне ее ладони прижали раскаленный докрасна железный прут или плеснули кипящей кислотой!
Ева резко втянула воздух сквозь стиснутые зубы. Из глаз брызнули непроизвольные слезы болевого шока; рука рванулась к крану с холодной водой в раковине, чтобы смыть разъедающий кожу порошок, но железные пальцы Тайлера на ее запястье удержали ее на месте, а второй ладонью он зажал вентиль водопроводного крана!
— Пусти меня, псих! — прошипела она, пытаясь свободной левой рукой ударить его по лицу, но он легко перехватил и ее вторую руку, прижав Еву спиной к краю кухонного стола и нависая над ней всем своим сухим, литым, горячим телом. — Вода только разнесет ожог шире! Дай мне уксус со стола, живо, пока не выжгло до фасции!
— Не уходи в голову, Ева, не прячься в свои учебники по химии, — низко, прямо в ее губы зашептал Тайлер, не отпуская ее рук и глядя в ее залитое слезами ярости и боли лицо с каким-то темным, гипнотическим восторгом. — Первое правило: не убегай от боли. Вода смоет щелочь, но только кислота гасит щелочь до конца. Почувствуй эту секунду на вкус. Сейчас ты не думаешь ни о своем морге, ни о своей бессоннице, ни о том, что будет завтра утром. Сейчас существуем только ты, я и этот огонь на твоей коже!
Ева смотрела в его безумные янтарные глаза с расстояния трех дюймов, чувствуя, как на тыльной стороне ее руки пузырится и горит живым пламенем кожа, а внутри нее самой — впервые за два бесконечных мертвых года — сквозь ледяную корку оцепенения и антидепрессантов вдруг прорывается такая ослепительная, первобытная волна ярости, ненависти и одновременно дикого, пугающего, сводящего живот судорогой желания, что у нее перехватило дыхание!
Ровно через тридцать секунд Тайлер сам схватил со стола бутылку яблочного уксуса и щедро плеснул кислотой на ее ладонь, мгновенно гася шипящую щелочную реакцию и снимая жжение.
На тыльной стороне ее правой руки остался четкий, багрово-розовый контур его губ.
И прежде чем он успел произнести еще хоть одно из своих проповеднических слов, Ева сама шагнула вперед, вцепилась здоровой левой рукой в волосы на его затылке, до крови кусая его нижнюю губу и впиваясь в его рот с такой отчаянной, злой, ненавидящей страстью, будто хотела задушить его этим поцелуем прямо здесь, на полу залитой лунным светом и паром разрушенной кухни!
Тайлер глухо, торжествующе рассмеялся ей прямо в губы, одним движением сорвал с нее строгий синий плащ, подхватил ее под бедра и усадил на край широкого деревянного стола, сметя на пол банки с реактивами и старые тарелки.
Той ночью в заброшенном доме на Пейпер-стрит она впервые за два года спала без единой таблетки — до самого полудня субботы, уткнувшись лицом в его горячее плечо, пахнущее дымом, кровью, сандаловым мылом и свободой от всех правил мира.
Глава вторая: Женщина, которой не должно было быть на Пейпер-стрит
Так началась их странная, лихорадочная, скрытая от чужих глаз двойная жизнь, длившаяся всю зиму и весну.
Ева не переехала в дом на Пейпер-стрит — она слишком хорошо понимала, что жить под одной крышей с ураганом невозможно.
Днем она по-прежнему надевала белый лабораторный халат с длинными рукавами, скрывавшими багровый шрам в форме поцелуя на правой кисти, взвешивала реактивы на аналитических весах в судебном морге и разговаривала со следователями спокойным, размеренным голосом.
Но три раза в неделю после полуночи ее серый седан сворачивал на грунтовую дорогу за химическими заводами.
Она приходила в дом № 537 через черный ход со стороны заросшего сада, и там, в полутемном подвале с мыловаренными чанами или в его спальне на втором этаже с отсыревшими обоями в мелкий цветочек, где кровать стояла на четырех кирпичах, с нее слетала вся дневная цивилизованная шелуха.
Их отношения не имели ничего общего с обычной человеческой нежностью или бытовой привязанностью.
Это была непрерывная война двух сильных, раненых хищников на границе между ненавистью и одержимостью:
- Она ненавидела его за то, как легко он играл чужими жизнями, как превращал отчаявшихся, сломленных мужчин, стекавшихся по вечерам в подвал баров города, в свое послушное стадо с черными синяками под глазами.
- Он смеялся над ее попытками сохранить свою «безопасную норку» на Восьмой авеню, над ее страхом привязаться к нему по-настоящему, но при этом никого на свете не подпускал к себе так близко, как ее.
В отличие от эксцентричной, вечно пьяной и ищущей смерти Марлы Сингер, которая к весне начала крутиться вокруг дома на Пейпер-стрит (заходя в основном к его бледному, молчаливому соседу по дому, когда самого Тайлера будто бы не было рядом!), Ева Марлоу была единственным человеком, с которым Тайлер Дёрден разговаривал на равных — без своих заученных лозунгов для новобранцев.
В феврале, когда он работал ночным киномехаником в двух городских кинотеатрах, Ева сидела с ним в душной, пропахшей озоном и горячим целлулоидом проекционной будке, и пока внизу в зале респектабельные семьи смотрели вечернюю мелодраму, Тайлер прижимал ее к горячему чугунному корпусу работающего проектора Simplex, целуя ее шею и ключицы под стрекот тридцатимиллиметровой пленки.
В марте он притащил ее ночью на парковку за баром Лу после закрытия, когда все остальные бойцы уже разошлись, бросил на мокрый асфальт под светом одинокого фонаря свою красную кожаную куртку и сказал:
— Ударь меня, Ева. Изо всех сил, прямо в скулу. Ты ведь месяц смотришь на меня так, будто хочешь меня пристрелить за то, что я вытащил тебя из твоей скорлупы. Ну же, не держи внутри!
И когда она, размахнувшись, действительно со всей силы ударила его кулаком по скуле, разбив себе костяшки, а ему — губу в кровь, он не ответил ударом: он перехватил ее дрожащую руку, слизнул собственную кровь с ее разбитых пальцев, повалил ее на свою кожаную куртку прямо в лужу талого снега и смотрел на нее сверху вниз такими счастливыми, живыми, сумасшедшими глазами, что она сама притянула его лицо к себе за воротник рубашки.
— Ты болен, Дёрден, — шептала она ему в темноте спальни на Пейпер-стрит, проводя ладонью по его сухой, горячей груди со шрамами и ссадинами, пока за окном шумел весенний апрельский ливень. — И я больна вместе с тобой. Чем всё это закончится?
Тайлер пускал к потолку кольцо сизого табачного дыма, обнимал ее одной рукой за талию, прижимая спиной к своему животу, и тихо, с какой-то странной, впервые промелькнувшей в его голосе затаенной грустью отвечал:
— Это закончится тогда, когда я стану больше не нужен, Ева. Я ведь здесь только на время — пока он не научится стоять на собственных ногах и брать то, чего хочет, сам.
Тогда, в апреле, Ева не придала значения этому странному слову «он», решив, что Тайлер говорит о своем вечно сонном, тихом соседе по дому, с которым они делили особняк на Пейпер-стрит.
Но уже в мае она, как профессиональный судмедэксперт и криминалист, привыкший замечать мельчайшие физические нестыковки на месте преступления, начала сталкиваться в доме № 537 с вещами, от которых по ее спине пробегал ледяной могильный холод.
Глава третья: Одни ботинки на двоих и призрак на пленке
Первая странность обнаружилась в середине мая, когда подвальные «Бойцовские клубы» переросли в Проект «Разгром» (Project Mayhem), и старый особняк на Пейпер-стрит превратился в казарму, набитую десятками молчаливых парней в черных рубашках и черных штанах, которые с утра до ночи вскапывали огород, варили мыло и никому не называли своих имен.
В одну из сред Ева приехала на Пейпер-стрит необычно рано — в шесть часов вечера, чтобы передать Тайлеру заказанные им две коробки лабораторной селитры и парафина.
Самого Тайлера, по ее мнению, дома не было — он говорил ей вчера ночью, что уезжает до полуночи на другой конец штата проверять склады.
На крыльце дома, прямо перед строем молодых претендентов в черном, стоял его сосед по дому — тот самый сутулый, бледный бывший оценщик автомобильной компании с синяком под глазом и выбитым зубом.
Но когда Ева, заглушив мотор у калитки, посмотрела на этого «соседа» с расстояния десяти шагов при ярком дневном свете и услышала, как он отрывисто, властно отдает приказ двоим парням у дверей, — у нее внутри всё перевернулось.
Голос. Жест, которым он поправил воротник рубашки. Характерный прищур левого глаза и манера держать сигарету между средним и безымянным пальцами левой руки…
На крыльце стоял скромный офисный клерк, которого она полгода считала просто тихим другом Тайлера, но двигался он и говорил в эту секунду абсолютно как Тайлер Дёрден!
И больше того: когда этот парень повернул голову и увидел вышедшую из машины Еву Марлоу с коробкой в руках, он не просто узнал ее как «девушку своего соседа Тайлера» — его зрачки расширились, он вздрогнул всем телом и посмотрел на нее с такой обнаженной, ревнивой, собственнической болью и растерянностью, будто это он сам вчера ночью целовал ее на втором этаже и оставил шрам у нее на руке!
— Что ты здесь делаешь днем, Ева?.. — хрипло, делая шаг к ней с крыльца, но тут же осекаясь и меняя тон на отчужденно-вежливый, спросил он. — Тайлера… Тайлера сейчас нет дома. Он вернется только после двенадцати ночи, когда я лягу спать.
Ева внимательно посмотрела вниз — на его ноги.
На ногах «соседа» были надеты те самые тяжелые армейские ботинки Тайлера Дёрдена с характерным косым порезом от стекла на левом носке и пятном белого парафина на каблуке, которые она сама видела у кровати Тайлера сегодня в четыре часа утра!
А на тыльной стороне его правой руки, точно между большим и указательным пальцами, алел старый, заживший розовый рубец от химического ожога щелочью — брат-близнец ее собственного шрама!
В груди у Евы стало холодно и пусто, как в бетонном секционном зале морга.
За все шесть месяцев, что она бывала в доме № 537 на Пейпер-стрит, она ни одного раза не видела Тайлера Дёрдена и его соседа по дому в одной комнате одновременно!
Когда на кухне или в спальне был Тайлер — его сосед всегда якобы «спал наверху» или «уехал по делам». А когда днем в доме мелькал этот изможденный парень с пустыми глазами — Тайлера никогда не оказывалось рядом!
В тот вечер Ева не осталась на Пейпер-стрит.
Она положила коробку на ступеньку крыльца, молча села в машину и уехала к себе в судебную лабораторию при морге на Четвертой улице.
В кармане ее пальто лежал старый серебряный портсигар Тайлера и граненый стакан из-под виски, из которого они с Тайлером пили вчера ночью на кухне Пейпер-стрит, а во втором пакете — пустая пластиковая баночка из-под таблеток, которую сегодня вечером обронил у крыльца его «сосед».
Ева заперлась в дактилоскопическом боксе лаборатории, обработала оба предмета магнитным порошком, перенесла четкие папиллярные узоры пальцев на прозрачную пленку и положила оба отпечатка под сдвоенный сравнительный микроскоп.
Ошибки быть не могло — дактилоскопия не врет никогда.
Двенадцать контрольных точек совпадения на завитках большого и указательного пальцев.
Отпечатки пальцев неистового, бесстрашного, красивого как бог разрушения Тайлера Дёрдена и отпечатки пальцев безымянного, измученного бессонницей офисного клерка с Пейпер-стрит принадлежали одному и тому же физическому телу!
А когда час спустя она через знакомого техника службы безопасности проверила ночные видеозаписи скрытых камер наблюдения с подземной парковки бизнес-центра Parker-Morris Building, куда Тайлер брал ее с собой три дня назад во время ночной вылазки, на черно-белом экране монитора замелькала жуткая, сюрреалистическая картина:
По бетонному полу подземного гаража метался в одиночестве только один человек в сером плаще — тот самый бледный клерк с растрепанными волосами, который сам с собой дрался в пустоте, сам себя бил затылком о капот машины, а затем вдруг расправлял плечи, менял походку, закуривал сигарету совершенно другим, хозяйским движением руки, и его лицо в объективе камеры неуловимо преображалось, становясь лицом Тайлера Дёрдена!
Ева откинулась на спинку лабораторного кресла в темноте перед гудящим монитором и закрыла лицо руками.
Человек, которого она полгода ненавидела и любила до потери пульса, чье имя она шептала по ночам, чей ожог носила на своей руке как обручальное кольцо, — не существовал в природе как отдельное тело.
Тайлер Дёрден был диссоциативным фантомом — идеальным, сверхчеловеческим альтер эго, которое породил расколовшийся от многолетней смертельной бессонницы и одиночества разум того самого тихого человека с Пейпер-стрит! Пока хозяин тела думал, что он спит, его тело брал под полный контроль Тайлер: менялся тембр голоса, осанка, взгляд, реакция мышц, болевой порог и вся химия мозга.
А в глазах самой Евы — из-за того же гипнотического обаяния этой второй личности и полумрака ночного дома — разительная перемена мимики, голоса, одежды и пластики тела до сегодняшнего дня создавала полную иллюзию двух совершенно разных мужчин!
Глава четвертая: Десять бочек нитроглицерина и последняя ночь на тридцать первом этаже
Любая другая женщина на месте Евы Марлоу, узнав такую правду, в ужасе собрала бы вещи и в ту же ночь улетела бы на другой конец континента, подальше от безумца и его армии фанатиков в черных рубашках.
Но когда Ева в три часа ночи смотрела в пустом лабораторном зале на багровый след поцелуя на своей правой руке, она поняла про себя одну страшную и простую вещь.
Тот, кого она любила, — тот бесстрашный, насмешливый, живой и яростный Тайлер, который в ноябре у раковины с уксусом вернул ей вкус к жизни, который держал ее в своих руках в проекционной будке и с которым она делила тьму на Пейпер-стрит, — был обречен на смерть.
Потому что первая, дневная личность этого человека — очнувшийся от полугодового морока «Рассказчик» — уже узнал правду о себе и о том, что Тайлер заложил десятки бочек самодельной нитроглицериновой взрывчатки в фундаменты двенадцати главных небоскребов финансовых корпораций города для проведения финального этапа Проекта «Разгром»!
И сегодня ночью между двумя половинами одного сознания должна была произойти последняя схватка, после которой в живых в этом теле мог остаться только один — либо серый, правильный человек, который навсегда убьет в своей голове Тайлера, либо сам Тайлер, который окончательно сотрет личность своего создателя!
В четыре часа утра четверга Ева выбежала из здания морга, села за руль своей машины и, выжимая педаль газа в пол на пустых предрассветных улицах, помчалась к центру города — к высотному стеклянному небоскребу «Паркер-Моррис Билдинг».
По найденным ею вчера на столе Пейпер-стрит чертежам именно с верхнего, тридцать первого этажа этого здания в пять часов утра Тайлер собирался наблюдать в панорамные окна за тем, как взлетят на воздух двенадцать башен кредитных корпораций вокруг!
Охрана внизу в холле небоскреба уже лежала связанной в подсобке — группа «Разгрома» ушла пять минут назад, запустив в подземном паркинге тридцатиминутный таймер детонаторов на десяти фургонах с нитроглицерином.
Скоростной лифт вынес Еву на тридцать первый этаж без единой остановки.
Двери лифта с мелодичным звоном разъехались в стороны.
В огромном пустом офисном зале с панорамными стеклами от пола до потолка, за которыми в сизой предрассветной мгле до самого горизонта расстилался спящий город в огнях неоновых вывесок, пахло пороховым дымом и озоном от расстрелянных мониторов.
Посреди зала у стеклянной стены стоял один человек.
В его правой руке, опущенной вдоль бедра, был зажат тяжелый вороненый девятимиллиметровый полуавтоматический пистолет Smith & Wesson 4506. Рубашка на нем была расстегнута, лицо залито потом и копотью, а в глазах шла немая, сокрушительная внутренняя борьба двух душ, рвущих одно тело пополам.
Но в ту секунду, когда каблуки Евы стукнули по стеклянному крошеву на паркете и она остановилась в десяти шагах от него, тяжело дыша от бега, — человек у окна резко обернулся.
И Ева увидела, как сутулые плечи мгновенно расправились, подбородок взметнулся вверх, а в темных глазах вспыхнул знакомый до боли, дерзкий, дикий янтарный огонь!
На нее смотрел Тайлер Дёрден.
— Ева… — тихо, своим низким, хрипловатым, ни на кого на свете не похожим голосом произнес он, и в углу его рта дрогнула та самая кривая, живая улыбка, от которой у нее перехватывало дыхание с первой ночи в переулке. — Он ведь клялся мне пять минут назад, что тебя здесь нет и что ты нас бросила. А я знал, что моя девочка с Четвертой улицы придет на финальные титры.
— Внизу в подвале десять фургонов с нитроглицерином на парафине, Тайлер, — тихо сказала Ева, делая шаг вперед к нему по битому стеклу и не сводя взгляда с пистолета в его руке. — До взрыва осталось двенадцать минут. Если вы останетесь на этом этаже, здание сложится внутрь себя со скоростью тридцать метров в секунду.
— Пусть складывается, Ева! — Тайлер широко раскинул руки на фоне огромного стеклянного окна, за которым разгорался холодный синий рассвет над башнями банков, но смотрел он не на город — он смотрел только на нее. — Разве не об этом мы с тобой говорили всю зиму в нашей будке, когда резали кадры старых фильмов?! Уничтожить все эти бумажные долги, все эти стеклянные клетки, сбросить счетчик истории в ноль! Пойдем со мной вниз к запасному выходу через две минуты — мы выйдем на улицу, когда рухнет первая башня, сядем в твою машину и уедем к океану! Теперь он мне больше не помешает — ты ведь пришла ко мне, а не к нему!
И в это мгновение лицо человека перед ней вдруг судорожно дрогнуло, словно по телевизионному экрану прошла сильная помеха.
Наглая усмешка погасла; в глазах проступила человеческая мука, отчаяние и ясность второй, пробудившейся половины его разума!
— Не слушай его, Ева! — тем же самым голосом, но совершенно другими, рваными, живыми человеческими интонациями выкрикнул он, схватившись свободной левой рукой за висок, будто пытаясь вырвать фантом из собственной головы. — Тайлера нет! Это всё я! Это я стоял с тобой в том переулке у клиники, это я обжег твою руку щелочью, это я держал тебя по ночам на Пейпер-стрит, просто я был слишком труслив и мертв внутри, чтобы быть собой без его маски! Если я сейчас уйду с тобой как Тайлер — завтра его безумие сожжет весь мир и убьет тебя саму!
Ева стояла посреди зала в пяти шагах от него, и по ее бледным щекам текли беззвучные горячие слезы.
Как ученый-медик она понимала: перед ней стоит один человек с расщепленным сознанием.
Но как женщина она чувствовала совсем другое, страшное и необъяснимое: для ее сердца на этом тридцать первом этаже сейчас стояли двое.
Один — хрупкий, честный, очнувшийся от кошмара человек, который пытался спасти ее жизнь и остановить катастрофу.
И второй — рожденный из его боли и ее собственного одиночества демон по имени Тайлер Дёрден, который в одну минуту сейчас должен был исчезнуть из этого мира навсегда, растворившись без могилы и без следа, как догорающий в проекторе кадр кинопленки!
Она видела, как рука со стальным пистолетом Smith & Wesson начинает медленно подниматься к его подбородку — он собирался выстрелить себе в рот, чтобы пуля прошла навылет через щеку: не убить тело до конца, но символическим смертельным шоком навсегда выжечь из своего мозга матрицу Тайлера Дёрдена!
— Подожди десять секунд, — прошептала Ева.
Она не стала выбивать у него оружие — она знала психиатрию: если не дать ему самому завершить этот внутренний разрыв с фантомом сейчас, безумие Тайлера поглотит его целиком и они погибнут оба.
Вместо этого она быстро подошла к нему вплотную, взяла его свободную левую руку со шрамом от ожога, прижала ее к своему собственному шраму на правой кисти и посмотрела прямо в его глаза, в глубине которых в эту последнюю секунду перед уходом снова, в самый последний раз, вспыхнул знакомый янтарный огонек Тайлера:
— Прощай, Тайлер Дёрден, — одними губами, так, что услышал только он один внутри своей головы, сказала она и сама в последний раз, коротко, горько и отчаянно поцеловала его в губы, пахнущие порохом и табаком. — Спасибо тебе за то, что разбудил нас обоих.
Уголок его губ в ответ на ее поцелуй на одну долю секунды дрогнул в прощальной, благодарной, чисто тайлеровской улыбке: «Ты поймала меня в очень странный период моей жизни, лаборантка…».
Она отступила на два шага назад.
Дуло девятимиллиметрового пистолета вошло под его небо сбоку, направляя ствол по касательной через левую щеку, чтобы не задеть ствол мозга и сонную артерию.
Раздался сухой, оглушительный в стеклянном зале выстрел:
БАХ!
Пороховой дым и брызги крови вылетели из разорванной насквозь левой щеки; человек у панорамного окна пошатнулся и тяжело опустился на колени на битое стекло, выпустив пистолет из разжавшихся пальцев.
Тайлер Дёрден исчез.
В пустом офисном зале на тридцать первом этаже больше не было ни всемогущего вождя в красной кожаной куртке, ни призрака за спиной — на коленях перед Евой Марлоу, зажимая ладонью простреленную щеку и глядя на нее снизу вверх совершенно ясными, едиными, потрясенными глазами человека, который впервые за тридцать лет обрел самого себя целиком, со всей своей силой и со всей своей слабостью, сидел один-единственный живой мужчина.
Эпилог: Три минуты до рассвета и два шрама на стекле
Времени на раздумья не оставалось — электронные часы на стене зала показывали 04:57.
До детонации нитроглицерина в подвале некоторых зданий вокруг (и, возможно, их собственного корпуса, где проводку одного из фургонов он успел повредить внизу двадцать минут назад, но девять других оставались под вопросом!) оставалось ровно три минуты!
Ева не бросила его на тридцать первом этаже смотреть на взрывы.
Она была врачом скорой реанимации и не собиралась хоронить человека, ради исцеления которого только что умер ее призрак.
Она опустилась перед ним на колени, за тридцать секунд туго перетянула сквозную рану его щеки и челюсти стерильным бинтом из своей лабораторной сумки, останавливая кровотечение, закинула его левую руку себе на плечо, рывком подняла его с колен и потащила к грузовому эвакуационному лифту:
— Вставай! Живо! Мы не останемся в этом бетонном гробу! Твой Тайлер хотел умереть под обломками красивой картинки, а ты будешь жить!
Они выскочили из стеклянных дверей небоскреба Parker-Morris и пересекли пустую четырехполосную эстакаду на ее сером седане ровно в пять часов ноль две минуты утра — в ту самую секунду, когда за их спинами, за три квартала позади, земля под колесами автомобиля глухо, утробно содрогнулась от серии подземных ударов!
Ева ударила по тормозам на смотровой площадке эстакады над рекой.
В зеркале заднего вида и сквозь открытое окно машины они оба смотрели, как на фоне бледнеющего утреннего неба одна за другой — в облаках серой бетонной пыли и вспышках оранжевого пламени в подвалах — медленно, безмолвно, как карточные домики в замедленной съемке, оседают вниз стеклянные башни финансовых корпораций на горизонте.
В салоне машины стояла тишина.
Человек на пассажирском сиденье рядом с ней тяжело дышал сквозь окровавленную повязку на лице, но его взгляд был чистым, спокойным и живым. В этом взгляде больше не было безумия и раздвоения, но в нем навсегда осталась та бесстрашная, прошедшая сквозь огонь сталь, которую оставил ему в наследство ушедший фантом.
Он медленно повернул голову к сидящей за рулем Еве и без слов протянул ей свою правую руку — ладонью вниз, так, что в свете рассвета и далеких пожаров четко белел старый шрам от щелочного поцелуя.
Ева посмотрела в его глаза — глаза человека, которого ей теперь предстояло узнать заново, без единой маски и без единой лжи, — и накрыла его руку своей ладонью с точно таким же шрамом.
Ее пальцы переплелись с его пальцами в один крепкий, живой замок.
— Кстати, — совсем тихо, глядя на разгорающийся над рекой рассвет нового дня, произнесла Ева Марлоу, — раз уж мы начинаем всё с чистого листа… Скажи мне наконец, как тебя зовут на самом деле?
И впервые за всю эту бесконечную ночь он улыбнулся ей — одними глазами, без тени чужой усмешки — и назвал ей свое настоящее имя.
