Тяжелый, влажный воздух Лемойна висел над лагерем в Клеменс-Пойнт густым, почти осязаемым покровом. Дышать здесь всегда было тяжело, словно ты пытался втянуть в легкие горячий сироп, настоянный на запахах гниющей болотной травы, озерной тины и цветущего табака. Воды озера Флат-Айрон, темные и спокойные, лениво лизали песчаный берег, отражая бледный свет неполной луны. Цикады трещали с такой оглушительной, непрерывной яростью, что этот звук давно перестал восприниматься как шум, превратившись в естественный фон самого существования.
Артур Морган спешился на краю лагеря, ласково похлопав своего взмыленного коня по влажной шее. День выдался долгим, пыльным и чертовски утомительным. Поездка в Роудс, бессмысленные разговоры с надменными южанами, парочка мелких стычек с рейдерами Лемойна на обратном пути — всё это оставило во рту горький привкус дорожной пыли и усталости. Он привязал лошадь у коновязи, бросил ей охапку сена и тяжелым, размеренным шагом направился к центру лагеря.
Жизнь здесь, на этом вдающемся в озеро мысу, текла по своим собственным законам. Вдали от пинкертонов, вдали от ледяных ветров Амбарино, банда Датча ван дер Линда пыталась убедить себя в том, что они нашли безопасную гавань. И хотя Артур нутром чуял, что это затишье — лишь иллюзия, сегодня вечером ему хотелось просто поверить в этот самообман.
Он подошел к походной кухне Пирсона. В огромном чугунном котле, висящем над тлеющими углями, булькало рагу. Пахло олениной, диким чесноком и тимьяном. Артур молча взял деревянную миску, зачерпнул густой похлебки и направился к главному костру.
У огня царило необычное, искрящееся оживление. Пламя весело плясало, отбрасывая длинные, дергающиеся тени на стволы раскидистых деревьев, увешанных прядями испанского мха. На перевернутых ящиках, бревнах и просто на земле расположилась изрядная часть лагеря. Здесь был молодой Ленни, сжимающий в руках кружку с кофе, Билл Уильямсон, уже заметно осоловевший от дешевого виски, и Карен с Тилли, тихо перешептывающиеся в тени.
Но центром внимания в этот душный вечер были двое. Хавьер Эскуэлла и Дядюшка.
Хавьер сидел на небольшом бочонке, скрестив руки на груди. Его смуглое, красивое лицо, обычно сохранявшее выражение гордого спокойствия, сейчас было искажено гримасой глубокого, невыносимого страдания и уязвленного самолюбия. На его коленях лежал знаменитый серебряный портсигар, а у ног стояла початая бутылка. И не просто бутылка. Это была та самая бутылка выдержанной мексиканской текилы, которую Хавьер хранил в своем сундуке как зеницу ока, берег для особого случая и поклялся не открывать, пока они не доберутся до Калифорнии или не разбогатеют.
Напротив него, развалившись на старом, потертом матрасе, словно римский патриций на пиру, возлежал Дядюшка. Его красное, опухшее лицо сияло абсолютным, безоблачным триумфом. В одной руке он держал надкусанное яблоко, а другую протягивал в сторону мексиканца с небрежным жестом победителя.
— Что здесь происходит? — хрипло спросил Артур, опускаясь на свободное бревно рядом с Ленни и зачерпывая ложкой рагу. — Хавьер выглядит так, будто его заставили съесть живую жабу, а наш главный больной лумбаго сияет ярче рождественской елки.
— О, Артур, брат мой! Ты пропустил историческое событие! — радостно завопил Шон Макгуайр, выныривая из темноты с початой бутылкой пива в руке. Ирландец плюхнулся на землю рядом с Морганом, едва не расплескав свое пойло. — Это было зрелище, достойное королей! Наш гордый мексиканский друг проиграл пари. И кому! Самому ленивому куску старого мяса на всем Диком Западе!
Хавьер глухо зарычал, отворачиваясь к озеру.
— Это была чистая, необъяснимая случайность, — процедил Эскуэлла сквозь зубы. — Дьявольское везение. Ветер подул, слепень укусил меня за руку… Иначе этот старый пьяница ни за что бы не попал.
— Случайность?! — возмутился Дядюшка, пытаясь принять горделивую позу, но лишь нелепо перекатившись на бок. — Это, мой юный и горячий друг, называется многолетним опытом! Глазомер орла и твердость руки, выкованная в боях с… с превосходящими силами судьбы!
— Да что случилось-то? — усмехнулся Артур, с аппетитом уплетая рагу.
Ленни, тихо посмеиваясь, наклонился к Артуру.
— Днем они поспорили на метание ножей. Хавьер, как обычно, выпендривался. Метал свои клинки в ствол старой сосны, попадая в нарисованную углем точку с двадцати шагов. Дядюшка, будучи уже в изрядном подпитии, начал над ним насмехаться. Сказал, что в его годы он мог попасть в муху с завязанными глазами. Хавьер вспылил. Предложил пари. Он ставит свою любимую бутылку текилы, если Дядюшка попадет хотя бы в дерево с того же расстояния. Если Дядюшка промажет — он месяц чистит лошадь Хавьера и стирает его белье.
— И старик попал? — недоверчиво вскинул брови Артур, переводя взгляд на Дядюшку, который сейчас с трудом мог попасть яблоком себе в рот.
— Попал, это мягко сказано, Морган! — взорвался Шон, размахивая руками. — Старик взял нож. Встал спиной к дереву. Пьяный в стельку! Сказал что-то про то, что его мучает прострел в пояснице, резко согнулся пополам, нож выскользнул у него из руки, ударился о чугунную сковородку, которую Пирсон оставил на камне, срикошетил, пролетел между ушами лошади Билла и вонзился ровно, мать его, в центр нарисованной углем мишени! Идеально в яблочко!
Вокруг костра раздался взрыв хохота. Карен смеялась так громко, что едва не свалилась со своего ящика, Тилли прятала улыбку в ладони, а Билл Уильямсон, до которого смысл истории доходил с некоторым опозданием, лишь глупо моргал, глядя то на Дядюшку, то на Хавьера.
— Рикошет! — рявкнул Хавьер, его глаза яростно сверкали в свете костра. — Это не мастерство! Это… это абсурд! Физика сыграла со мной злую шутку!
— Правила есть правила, амиго! — Дядюшка назидательно поднял грязный палец вверх. — Нож в мишени? В мишени. Кто его туда отправил? Моя рука. Значит, победа за мной. А теперь, мой покорный слуга, налей победителю заслуженный кубок нектара богов!
Хавьер с таким видом, словно ему вырывали зуб без анестезии, взял бутылку элитной мексиканской текилы, вытащил зубами пробку и плеснул янтарную жидкость в жестяную кружку, которую услужливо подставил Дядюшка.
Старик поднес кружку к носу, шумно, с театральным наслаждением втянул аромат, крякнул и сделал крошечный глоток.
— М-м-м… Да, неплохо. Немного отдает кактусом и отчаянием, но пить можно. Не сравнится, конечно, с тем напитком, который я пил в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году в джунглях Перу.
Артур отставил пустую миску на землю, достал сигарету и чиркнул спичкой. Он знал этот тон. Весь лагерь знал этот тон. Когда Дядюшка начинал называть точные даты и далекие, экзотические страны, это означало только одно. Впереди их ждала байка такого масштаба, по сравнению с которой романы грошевых писателей казались сухой документалистикой.
— В Перу? — прищурился Билл Уильямсон, тяжело ворочая языком. — А где это, черт возьми? Это южнее Техаса?
— Это южнее здравого смысла, Билл, — хмыкнул Артур, выпуская струю дыма в густой, влажный воздух. — Ну давай, старик. Рассказывай. Только не ври, что ты там был императором инков, мы это уже слышали.
— Императором? Пф, бери выше, Артур! — Дядюшка сделал еще один издевательски медленный глоток текилы из кружки, наслаждаясь тем, как Хавьер скрипит зубами. — Я был там богом. Богом солнца и плодородия.
Костер тихо треснул, выбросив сноп оранжевых искр, которые мгновенно растворились в черной листве над их головами. Где-то на озере глухо ухнула ночная птица. Лагерь притих, готовясь слушать. Даже Хавьер, несмотря на свою ярость, перестал сверлить старика взглядом и устроился поудобнее, сжимая в руке свой собственный стакан. В конце концов, слушать Дядюшку было тем еще развлечением.
— Мне было двадцать четыре года, — начал Дядюшка, его голос приобрел неожиданную, бархатную глубину, которую он всегда использовал для своих историй. — Я был молод, строен как кипарис, а мои волосы были густыми и золотистыми, как спелая пшеница. В то время я работал охранником в экспедиции одного чокнутого британского лорда. Лорд искал Затерянный город золота, Эльдорадо, или что-то в этом духе. Мы пробирались через такие джунгли, ребята, что там москиты были размером с хорошего воробья, а змеи могли проглотить лошадь, даже не подавившись подковами.
— И что, ты перебил всех змей голыми руками? — саркастично вставил Шон.
— Замолчи, ирландская деревенщина, и слушай старших! — осадил его Дядюшка, грозя пустой кружкой, в которую Хавьер, тяжело вздохнув, тут же долил текилы. — Змеи — это ерунда. Проблема была в людях. Мы забрели на территорию дикого племени, которое не видело белого человека со времен сотворения мира. Нас окружили ночью. Сотни воинов с раскрашенными лицами, с духовыми трубками, полными яда кураре. Англичашка-лорд тут же наложил в свои твидовые штаны и упал в обморок. Охрана разбежалась. Я остался один.
Дядюшка выдержал драматическую паузу, обводя взглядом своих слушателей. Лица бандитов, освещенные неровным светом костра, выражали смесь иронии и искреннего детского любопытства, которое всегда просыпается в людях, когда им рассказывают сказки на ночь.
— Я стоял посреди поляны, окруженный смертью. Копья были приставлены к моей груди. Вождь племени, огромный детина с костью леопарда в носу, вышел вперед. Он что-то прорычал на своем варварском наречии. Я не понимал ни слова, но интуиция подсказывала мне, что они обсуждают, с каким гарниром меня лучше подать. И тут… я вспомнил, что у меня в кармане лежит зеркальце. Обычное маленькое зеркальце, которое я выиграл в покер у одной дамочки в Новом Орлеане.
— Зеркальце? — Ленни покачал головой. — Ты решил прихорошиться перед смертью?
— Я решил использовать силу науки и магии! — торжественно возвестил Дядюшка, едва не расплескав текилу. — Было раннее утро. Солнце только-только начало пробиваться сквозь густые кроны деревьев. Я медленно, не делая резких движений, достал зеркальце, поймал первый, яркий луч солнца и направил его прямо в глаз вождю! Зайчик, джентльмены! Я ослепил его солнечным зайчиком!
Билл громко, раскатисто заржал, подавившись виски, но Дядюшка даже не смутился.
— Для них это было проявление божественной силы! Человек, который держит в руках кусок застывшего света и повелевает солнцем! Вождь рухнул на колени. Всё племя пало ниц. Меня подняли на руки, понесли в свою деревню, усадили на трон из перьев кетцаля и назвали… Э-э-э… Маку-Тлака-Тунга! Что в переводе означало «Светловолосый повелитель лучей»!
Артур не выдержал и рассмеялся, откидывая голову назад. Его смех, грубый и низкий, смешался с треском поленьев.
— Маку-Тлака-Тунга? — выдавил из себя Хавьер, с трудом сдерживая улыбку, несмотря на проигранную бутылку. — Дядюшка, ты хотя бы понимаешь, что в Перу индейцы не говорят на придуманной тобой абракадабре?
— Я говорю то, что слышал своими собственными ушами! — ничуть не смутившись, парировал старик. — Три месяца, ребята, три долгих месяца я жил как бог. Каждое утро мне приносили свежие фрукты, жареную дичь и кувшины с ферментированным соком агавы. Кстати, эта текила Хавьера… отдаленно напоминает тот божественный нектар. Девушки племени танцевали для меня у костра, а старейшины просили у меня совета, когда лучше сеять кукурузу. Я учил их играть в блэкджек на ракушки. Я принес им цивилизацию!
— И почему же ты ушел из этого рая? — спросил Артур, лукаво щурясь. — Решил, что божественная жизнь слишком скучна? Или они поняли, что твой солнечный зайчик — это дешевый фокус, когда солнце зашло за тучи?
Дядюшка театрально вздохнул, его лицо приняло выражение глубокой, вселенской скорби. Он прижал свободную руку к пояснице, болезненно поморщившись.
— О, Артур… Если бы всё было так просто. Мое падение было трагичным и несправедливым. Всё дело в лумбаго.
Лагерь снова взорвался хохотом. Шон упал на спину, болтая ногами в воздухе, Карен завизжала, утирая слезы, а Билл хлопнул себя по колену так сильно, что едва не перевернул свой ящик.
— Лумбаго?! В джунглях Перу?! — кричал Шон сквозь слезы.
— Именно! — рявкнул Дядюшка, пытаясь перекричать хохочущую толпу. — Вы смеетесь, невежды, но это чистая, историческая правда! Как бог плодородия, я должен был участвовать в священном ритуале. Они требовали, чтобы я сразился с их священным животным — гигантским черным ягуаром, чтобы доказать свою силу. Я, конечно же, согласился. Ягуар был размером с хорошего мула. Мы сошлись на арене. Он прыгнул на меня, я уклонился, перехватил его в полете, мы покатились по земле… Я уже готов был применить свой фирменный удушающий прием, как вдруг… КРЯК!
Дядюшка схватился за спину, изображая адскую боль.
— Моя спина! Меня скрутило так, что я не мог пошевелиться. Прострел! Этот проклятый тропический климат, сырость джунглей и сон на каменном троне доконали мой позвоночник. Ягуар, увидев, что бог солнца скорчился в позе вопросительного знака, остановился в недоумении. Племя тоже впало в ступор. Боги не болеют лумбаго! Жрецы мгновенно раскусили обман. Из божества я в одну секунду превратился в шарлатана, у которого заклинило спину.
Старик сделал еще один глоток, с грустью глядя на дно кружки.
— Мне пришлось бежать. Под покровом ночи, согнувшись пополам, опираясь на палку, я пробирался через джунгли, пока они гнались за мной с отравленными дротиками. Я выжил. Но это проклятое лумбаго… оно осталось со мной навсегда, как вечное напоминание о том дне, когда я потерял свой трон.
— Потрясающая история, — Артур захлопал в ладоши, стряхивая пепел с сигареты. — Просто шедевр. Я почти расплакался на моменте с ягуаром.
— Вранье от первого до последнего слова, — фыркнул Хавьер, но в его голосе уже не было прежней злости. Тепло костра, алкоголь и общая атмосфера расслабленности сделали свое дело. Он потянулся к бутылке, чтобы налить себе, но Дядюшка ловко пододвинул свою кружку. Хавьер закатил глаза, но всё же налил старику еще порцию.
— Ты называешь это историей? — мексиканец усмехнулся, его темные глаза загадочно блеснули в свете пламени. — Это сказка для маленьких детей. Сказка старого клоуна, который пытается оправдать свою лень экзотическими болезнями. Если вы хотите услышать настоящую историю… историю о крови, чести и настоящей текиле, а не о солнечных зайчиках, то слушайте.
Хавьер отпил из своего стакана, выдержал паузу, позволяя тишине опуститься на лагерь. Дядюшка, довольный тем, что его кружка снова полна, откинулся на матрасе, приготовившись слушать. Артур пододвинулся ближе к огню. Когда Хавьер начинал рассказывать о Мексике, это всегда было нечто особенное. В его историях не было клоунады Дядюшки. В них была пыль, смерть и та страстная, жестокая романтика революции, которую он привез с собой через границу.
— Это было в Нуэво-Параисо, задолго до того, как я встретил Датча и присоединился к вам, gringos, — голос Хавьера зазвучал мягко, напевно, с сильным раскатистым акцентом. — Мне было восемнадцать. Я был горяч, глуп и верил, что один человек с револьвером может изменить мир. Я состоял в небольшой группе повстанцев. Мы грабили армейские обозы, раздавали еду крестьянам и скрывались в горах.
Он посмотрел на пламя, словно видел в нем картины из своего прошлого.
— В деревне Чупароса жила девушка. Изабелла. Она была красивее, чем рассвет над пустыней. Ее волосы были черными как вороново крыло, а глаза… в них можно было утонуть. Проблема заключалась в том, что она была дочерью местного начальника полиции, капитана федералес. Тирана, который вешал наших людей без суда и следствия. Я, конечно же, влюбился в нее до беспамятства. И, что самое удивительное, она ответила мне взаимностью.
Шон присвистнул.
— Классика! Ромео и Джульетта с кактусами и револьверами!
Хавьер проигнорировал ирландца, погружаясь всё глубже в свои воспоминания.
— Мы встречались тайно, по ночам, в старой разрушенной церкви на окраине деревни. Я приносил ей цветы, которые срывал на скалах, рискуя свернуть шею, а она приносила мне еду и патроны из арсенала своего отца. Это было безумие. Мы знали, что если нас поймают, меня расстреляют на месте, а ее… ее отец отправит в монастырь до конца ее дней. Но когда ты молод, страх только подогревает кровь.
Ветер со стороны озера слегка усилился, взъерошив волосы Хавьера. Пламя костра метнулось в сторону, осветив его резкий, волевой профиль.
— В ту ночь я пришел к нашему месту. Я ждал ее час, два. Ее всё не было. Мое сердце чувствовало неладное, но уйти я не мог. И вдруг, вместо легких шагов Изабеллы, я услышал тяжелый лязг шпор и скрип кожаных ремней. Церковь окружили. Двенадцать федералес с винтовками наперевес. И во главе их — сам капитан. Ее отец.
Хавьер сделал медленный глоток текилы. В лагере стояла абсолютная, звенящая тишина. Даже вечно пьяный Билл слушал с открытым ртом. Артур смотрел на мексиканца, понимая, что в отличие от баек Дядюшки, эта история несла в себе настоящую, невыдуманную боль.
— Они вывели ее. Изабелла была избита, ее платье было порвано. Капитан узнал о нас. Кто-то донес. Он бросил ее на грязный пол церкви и крикнул мне: «Выходи, Эскуэлла! Выходи, или я убью ее прямо здесь, чтобы смыть позор с нашей семьи!»
Хавьер сжал стакан так, что побелели костяшки пальцев.
— Я вышел из тени. У меня был только один старый шестизарядный кольт. Против двенадцати винтовок. Капитан усмехнулся. Он приказал своим людям взять меня живым, чтобы потом долго и мучительно пытать на площади. Они медленно двинулись ко мне, сужая круг. И тогда Изабелла… моя храбрая, прекрасная Изабелла… она сделала то, чего никто не ожидал.
— Что она сделала? — тихо, с придыханием спросила Мэри-Бет, появившаяся из темноты и остановившаяся за спиной Артура.
— Она выхватила кинжал из сапога одного из солдат, который стоял слишком близко, и ударила его в ногу, — голос Хавьера дрогнул, но он быстро справился с эмоциями. — В возникшем хаосе она крикнула мне: «Беги, Хавьер! Ради меня, беги!» Солдаты отвлеклись на нее. Я не думал. Я действовал на одних инстинктах. Я выстрелил трижды. Выбил лампу, висящую над алтарем, ослепив их в темноте. Второй пулей я прострелил плечо капитану. Третьей — снял солдата, преграждавшего выход к окну. Я выпрыгнул в окно, пробив стекло, перекатился по земле и бросился в заросли агавы под градом пуль.
Хавьер замолчал. Он долго смотрел в свой стакан, где на дне плескались остатки янтарной жидкости.
— Я бежал три дня, скрываясь в каньонах, питаясь ящерицами и запивая их дождевой водой. Я добрался до нашего лагеря в горах. Я хотел собрать людей и вернуться за ней, разнести этот город по камешку. Но на следующий день мы узнали новости. Капитан не пощадил собственную дочь за измену. Ее отправили в самую строгую женскую тюрьму в Монтеррее. Я больше никогда ее не видел. Вскоре после этого восстание было подавлено, мои друзья были убиты или повешены. Мне пришлось бежать на север, пересечь границу, чтобы спасти свою жизнь. Я оставил там свое сердце.
Тишина над костром была такой густой, что казалось, ее можно резать ножом. Никто не смеялся. Никто не отпускал саркастичных шуток. В этой истории была кровь, любовь и утрата — вещи, которые каждый член банды Ван дер Линде понимал слишком хорошо.
Артур откашлялся, чувствуя, как внутри сжимается какой-то давно забытый узел сострадания. Он вспомнил Мэри Линтон. Вспомнил, как сам отказался от любви ради этой проклятой бандитской жизни.
— Это… тяжелая история, Хавьер, — глухо произнес Артур. — Мне жаль.
Хавьер лишь слабо улыбнулся, пожав плечами.
— Это жизнь, Артур. Мы все платим за свои решения. Мы бежим от прошлого, но оно всегда настигает нас. И единственное, что у нас остается — это хорошая текила, чтобы запивать эти воспоминания.
Мексиканец поднял стакан, словно произнося безмолвный тост за Изабеллу, и выпил его до дна.
В этот момент тишину разорвал громкий, вульгарный звук. Дядюшка, который последние пять минут лежал неподвижно, оглушительно, раскатисто храпнул. Он перекатился на спину, его рот был широко открыт, а из уголка губ стекала струйка слюны. Пустая жестяная кружка выскользнула из его разжавшихся пальцев и со звоном покатилась по земле, остановившись прямо у сапогов Хавьера.
Романтическое, трагическое очарование момента было разбито вдребезги с грацией летящего в окно кирпича.
Шон первый не выдержал. Он фыркнул, зажимая рот рукой, но смех прорвался наружу. За ним засмеялся Ленни, потом Карен, и вскоре весь лагерь снова сотрясался от хохота.
Хавьер смотрел на спящего Дядюшку. На его лице отражалась сложная гамма эмоций. Сначала гнев за то, что его исповедь была прервана таким безобразным образом. Но затем, глядя на этого нелепого, старого, пьяного шарлатана, который умудрился выиграть у него пари самым нелепым броском ножа в истории, Хавьер Эскуэлла, гордый мексиканский бунтарь, не выдержал.
Он запрокинул голову и рассмеялся. Это был искренний, очищающий смех. Смех человека, который понимает всю абсурдность их существования.
— Madre de Dios, — пробормотал Хавьер, вытирая выступившие на глазах слезы. — Я изливаю душу, рассказываю о разбитом сердце, а этот кусок старой подметки просто уснул!
— И при этом он выпил почти всю твою текилу, Хавьер! — сквозь смех крикнул Шон, указывая на пустую бутылку.
Артур сидел на бревне, улыбаясь. Его широкая, грубая рука лежала на колене. Он смотрел на лица своих друзей, освещенные теплым светом костра. На смеющегося Хавьера, на Шона, который пытался поставить пустую бутылку на лоб спящего Дядюшки, на Ленни и Мэри-Бет.
Где-то в темноте, за границами света костра, бродил Датч, одержимый своими планами. Где-то там, за рекой Камасса, их искали Пинкертоны. Впереди их ждали предательства, кровь, болота Сен-Дени и ледяные ветры севера. Артур знал, что этот мир не прощает таких, как они. Он знал, что их дни сочтены, и петля медленно, но неотвратимо затягивается на их шеях.
Но здесь и сейчас, в эту душную, влажную ночь в Клеменс-Пойнт, они были живы. Они были вместе. Они были семьей разношерстных изгоев, объединенных светом одного костра, дурацким пари на метание ножей, невыдуманными байками старого пьяницы и разбитым сердцем мексиканского романтика.
Артур поднял с земли кружку Дядюшки, в которой оставалась еще капля текилы, и тихо, чтобы никто не услышал, пробормотал:
— За Маку-Тлака-Тунга. И за Изабеллу. Пусть этот вечер длится вечно.
Он выпил оставшиеся капли, отбросил кружку в траву и, прислонившись спиной к шершавому стволу дерева, закрыл глаза. Костер мирно потрескивал, сверчки продолжали свою вечную песню, а озеро Флат-Айрон мягко шептало свои тайны в темноту лемойнской ночи, охраняя их короткий, но такой драгоценный покой.
