Вязкий, удушливый воздух Лемойна наполнял легкие, словно раскаленный сироп. Болота Шейди-Бель дышали гнилью, испарениями стоячей воды и густым, сладковатым запахом разложения, который не мог перебить даже крепкий сигарный дым. Хозия Мэттьюз сидел в плетеном кресле на полуразрушенном балконе старого плантаторского дома, тяжело опираясь локтями о колени. Он зашелся в очередном приступе надсадного, рвущего грудь кашля. Спазм скрутил его старое тело, заставив согнуться пополам. Когда он наконец смог сделать судорожный вдох, он отнял от губ скомканный льняной платок. На белой ткани расплывалось свежее, влажное алое пятно.
Хозия долго смотрел на эту кровь. В ней он видел не просто приближение собственной смерти — к своей неизбежной кончине он давно относился с философским спокойствием старого мошенника, чья игра подошла к финалу. В этом кровавом пятне он видел метафору всего того, что происходило с их бандой. Они гнили изнутри. Они медленно захлебывались собственной кровью, пока их лидер наотрез отказывался замечать, что корабль идет ко дну.
Внизу, во дворе, изрытом конскими копытами и усыпанном мусором, расхаживал Датч ван дер Линд. Он что-то экспрессивно доказывал Хавьеру и Биллу, активно жестикулируя, его голос бархатными раскатами разносился над болотами. Он снова говорил о свободе. О великом плане. О том, что им нужен всего один, последний громкий удар, чтобы навсегда исчезнуть и обрести рай. А позади Датча, опираясь на ствол мертвого дуба, стоял Мика Белл. Он крутил в руках свой револьвер, и на его лице змеилась та самая сардоническая, ядовитая ухмылка, которую Хозия ненавидел больше всего на свете. Мика был стервятником, почуявшим падаль. И этой падалью была их семья.
Хозия с трудом поднялся из кресла, спрятав окровавленный платок во внутренний карман жилета. Его кости ныли, предвещая скорую грозу. Он развернулся и медленно вошел в свою комнату — бывший кабинет плантатора, где теперь пахло сыростью и старой бумагой.
Он подошел к дальней стене, скрытой за массивным, наполовину сгнившим дубовым книжным шкафом. Оглянувшись на приоткрытую дверь, чтобы убедиться, что в коридоре никого нет, Хозия опустился на колени. Сноровка старого медвежатника никуда не исчезла — его длинные, узкие пальцы привычно нащупали нужный зазор между рассохшимися половицами. Он нажал на скрытый деревянный рычажок, подцепил доску и бесшумно сдвинул ее в сторону.
В тайнике лежал плоский металлический ящик, запертый на сложный замок, ключ от которого висел на груди Хозии, рядом с серебряным медальоном, хранившим портрет его покойной жены Бесси.
Хозия открыл ящик. Внутри не было бандитского общака. Там не было золотых слитков или пачек грязных купюр, отнятых у пассажиров ограбленных поездов. Там лежало нечто гораздо более ценное. Там лежало то, что Хозия Мэттьюз называл своим «Планом Б». Своим последним, самым великим и самым секретным делом, о котором не знал ни один живой человек на этой земле. Даже Артур. Особенно Артур.
Секрет Хозии заключался в том, что он перестал верить Датчу еще в Блэкуотере.
В тот проклятый день, когда план Датча обернулся кровавой бойней на пароме, когда Хозия увидел в глазах своего старого друга не страх за своих людей, а животный, маниакальный азарт и холодную жестокость по отношению к невинной девушке Хайди Маккорт, старый мошенник понял: их время истекло. Датч больше не был тем идеалистом, с которым они когда-то мечтали изменить мир, сидя у костра. Датч превратился в человека, который пожертвует кем угодно, лишь бы не признавать собственных ошибок.
Именно тогда, в снегах горного хребта Гризли, Хозия начал плести свою невидимую паутину спасения. Он знал, что в лобовом столкновении с Датчем он проиграет. Датч контролировал умы. Датч был харизматичным пророком, а Хозия — лишь мудрым советником. Если бы Хозия открыто заявил, что им нужно распустить банду и разбежаться, Датч обвинил бы его в предательстве, а Артур и Джон, ослепленные сыновней любовью, оказались бы разорваны между двумя отцами. Это уничтожило бы их быстрее любых Пинкертонов.
Поэтому Хозия начал действовать так, как умел лучше всего — тайно, методично, с холодным расчетом гениального комбинатора.
Он посмотрел на содержимое металлического ящика. Поверх аккуратных стопок денег, которые он лично, цент за центом, утаивал от Датча с каждой провернутой им аферы, с каждой проданной краденой повозки, лежали плотные конверты из качественной вощеной бумаги.
Хозия взял первый конверт. На нем каллиграфическим почерком было выведено: «Мистеру и миссис Милтон».
Внутри находились безупречно подделанные документы, купленные за огромные деньги у лучшего фальшивомонетчика в Сен-Дени, с которым Хозия провернул сделку еще до того, как они ввязались в войну с Анджело Бронте. Документы на имя Джона и Эбигейл Милтон. Метрика на маленького Лэнстона (Джека). И самое главное — купчая на участок земли на Юконе, в Канаде, где законы Соединенных Штатов теряли свою силу, а Пинкертоны не имели юрисдикции. К документам прилагались билеты на пароход, отходящий из Аннесберга через три недели, и письмо для капитана судна, старого знакомого Хозии, который за щедрую плату гарантировал «мистеру Милтону» безопасный провоз оружия и отсутствие лишних вопросов на таможне.
Второй конверт был тоньше. «Для Артура Каллахана».
Хозия провел пальцем по плотной бумаге, и его сердце тоскливо сжалось. Для Артура спасение придумать было сложнее всего. Артур был цепным псом Датча. Он не уехал бы в Канаду фермерствовать, он не бросил бы банду, пока Датч был жив. Поэтому Хозия приготовил для него иной путь. В конверте лежал билет на прямой трансконтинентальный поезд до Калифорнии, солидный аккредитив на предъявителя в одном из банков Сан-Франциско и, что самое важное, фальшивое помилование, подписанное украденной печатью губернатора штата Нью-Ганновер. Эта бумага не выдержала бы глубокой проверки федеральными агентами, но она гарантировала бы Артуру беспрепятственный проезд через патрули и возможность раствориться в толпе большого прибрежного города, где он мог бы затеряться, сменить лицо и, возможно, найти Мэри Линтон.
Были конверты для Сэди, для Тилли, для Мэри-Бет. Маршруты отхода, спрятанные тайники с провизией вдоль реки Камасса, адреса надежных людей в Нью-Остине и Мексике, которые могли бы укрыть их за определенную плату.
Это был идеальный механизм эвакуации. План Б, который должен был сработать в тот самый момент, когда Датч окончательно потеряет рассудок и приведет Пинкертонов прямо к их порогу. Хозия планировал запустить эту цепную реакцию в тот день, когда они заберут хотя бы часть денег, достаточную для того, чтобы разъехаться навсегда. Он планировал инсценировать облаву, создать искусственный хаос, в котором каждый получил бы свой конверт и четкий приказ бежать в точку сбора, минуя Датча.
Но время играло против него. Болезнь пожирала его легкие быстрее, чем он успевал закончить все приготовления. А безумие Датча развивалось стремительнее, чем он мог прогнозировать.
Ограбление банка в Сен-Дени.
Это было чистое, ничем не прикрытое самоубийство. Хозия понял это в ту самую минуту, когда Датч изложил свой план на балконе. Они собирались ударить в самое сердце цивилизованного Юга, в город, набитый полицией и федеральными агентами, сразу после того, как устроили кровавую бойню в особняке Бронте и на трамвайной станции. Они уже растревожили улей, и теперь Датч предлагал сунуть в него голову.
Хозия закрыл металлический ящик, вернул его в тайник и тщательно задвинул половицу. Он тяжело поднялся на ноги. Ему нужно было поговорить с Артуром. В последний раз попытаться пробить стену его слепой лояльности.
Он нашел Артура у костра. Морган сидел на бревне, методично чистя свой револьвер. Его лицо, изрезанное морщинами и покрытое густой щетиной, казалось старше своих лет. В его глазах Хозия видел ту же затаенную тревогу, которую испытывал сам, но Артур упрямо отказывался давать ей выход.
— Артур, — Хозия присел рядом, кряхтя от боли в суставах. — Выделишь минуту старику?
Артур отложил промасленную ветошь и посмотрел на него.
— Для тебя, Хозия — сколько угодно. Ты выглядишь паршиво. Тебе бы прилечь.
— Мы все здесь выглядим паршиво, сынок. И скоро будем выглядеть еще хуже, если не начнем думать головой, а не уязвленным самолюбием Датча, — Хозия понизил голос до хриплого шепота, оглядываясь по сторонам. — Этот банк в Сен-Дени… Это ловушка, Артур. Я чувствую это старыми костями. Бронте был не дурак. Пинкертоны не дураки. Они знают, что мы в отчаянии. Они ждут, что мы сделаем громкий шаг. И Датч собирается дать им именно то, чего они хотят.
Артур нахмурился, его челюсть напряглась.
— Датч говорит, что это наш билет на выход, Хозия. Один хороший куш, и мы на корабле. Он всё просчитал. Он знает, что делает.
— Он ничего не просчитал! — Хозия с трудом сдержал кашель, сжав кулаки. — Он импровизирует, Артур! Он бросается из крайности в крайность! Посмотри на него! Он больше не читает Эвелина Миллера, он слушает ядовитый шепот Мики Белла! Мика ведет его к краю пропасти, а Датч и рад туда шагнуть, лишь бы доказать всем, что он по-прежнему непобедим!
— Не говори так о нем, Хозия. Ты с ним дольше, чем я. Ты знаешь его лучше всех. Он не предаст нас.
— Он не предаст нас сознательно, Артур. Он просто убьет нас своей слепотой, — Хозия посмотрел прямо в светлые, полные внутреннего конфликта глаза Моргана. Он видел, как сильно Артур хочет поверить ему, и как сильно боится разрушить тот единственный мир, который у него когда-либо был.
Хозия понял, что сказать Артуру правду о «Плане Б» прямо сейчас — значит всё погубить. Артур, при всей своей внешней грубости, был человеком чести в ее самом извращенном, бандитском понимании. Если бы он узнал, что Хозия прячет документы и планирует распад банды за спиной Датча, Артур счел бы это предательством. Он пошел бы к Датчу, надеясь, что они смогут разобраться во всем вместе, как семья. И тогда Датч уничтожил бы Хозию, обвинив в измене, а Мика получил бы абсолютную, безраздельную власть над лагерем. План Б был бы сожжен, а шансы на спасение рухнули бы в ноль.
— Что ты предлагаешь, Хозия? — спросил Артур, не отводя взгляда. — Сбежать? Поджать хвосты и бросить всё, ради чего мы столько крови пролили?
— Я предлагаю выжить, Артур. Просто выжить, — Хозия тяжело вздохнул, понимая, что проиграл эту битву за разум Моргана. — Если завтра в банке всё пойдет не так… обещай мне одно. Обещай, что ты вытащишь Джона и его семью. Что ты не дашь Эбигейл и Джеку сгнить в тюрьме или на виселице. Обещай мне это, сынок.
Артур долго смотрел на старика. В его глазах мелькнула тень абсолютного, безнадежного понимания.
— Обещаю, Хозия. Я сделаю всё, что смогу.
Хозия похлопал его по плечу и медленно побрел прочь. У него оставался только один человек в этом лагере, чей разум не был отравлен культом Датча и чья практичность превосходила любую слепую верность.
Эбигейл Робертс.
Она сидела у своей палатки, штопая разорванную рубашку Джона. Маленький Джек играл рядом в грязи с деревянной лошадкой, которую вырезал для него Артур. Эбигейл подняла глаза, когда тень Хозии упала на нее. Она всегда смотрела на него с глубоким, дочерним уважением, зная, что за маской циничного афериста скрывается единственный человек в банде, который действительно заботится о будущем ее ребенка.
— Мистер Мэттьюз, — она тепло улыбнулась, откладывая шитье. — Присаживайтесь. Вы совсем бледный сегодня.
Хозия не стал садиться. Он оглянулся на двор. Датч уехал на разведку с Микой. Джон был на посту. Лагерь был занят своими делами, погруженный в удушливую тишину лемойнского вечера.
Хозия сунул руку в карман жилета и достал небольшой, почерневший от времени бронзовый ключ. Он взял руку Эбигейл и вложил ключ в ее теплую, мозолистую ладонь, крепко сжав ее пальцы.
Эбигейл удивленно посмотрела на ключ, затем на Хозию. В ее глазах вспыхнула тревога. Она слишком хорошо знала язык невысказанных прощаний.
— Что это, Хозия? — шепотом спросила она.
— Это твое будущее, Эбигейл, — так же тихо ответил старик, наклонившись к ней вплотную, чтобы никто не смог прочитать по его губам. — Слушай меня внимательно, девочка, и не перебивай. Завтра мы идем на банк в Сен-Дени. Датч уверен, что это наш триумф. Я уверен, что это наша могила. Если… если я не вернусь завтра с этой проклятой улицы…
— Хозия, не говорите так… — на глазах Эбигейл выступили слезы, она попыталась вернуть ключ, но Хозия с силой сжал ее руку.
— Слушай меня! Если всё пойдет прахом, если Пинкертоны нагрянут сюда, или если Датч окончательно потеряет рассудок и поведет вас в новый ад… Этот ключ открывает металлический ящик. Ящик спрятан в моей комнате, под пятой половицей от окна, прямо за книжным шкафом.
Эбигейл судорожно сглотнула, не сводя глаз с изможденного лица Хозии.
— В этом ящике, Эбигейл, лежат документы. Документы на новые имена для тебя, Джона, Артура и девочек. Там билеты на пароход до Канады, купчая на землю на Юконе и достаточно денег, чтобы начать жизнь с чистого листа, не оглядываясь через плечо до конца своих дней.
Глаза Эбигейл расширились от шока. Она поняла масштаб того, что сделал этот человек. Он в одиночку, рискуя быть убитым по обвинению в предательстве, организовал для них полноценный, детально проработанный путь к спасению.
— Почему вы не отдадите это Датчу? — прошептала она, хотя уже знала ответ.
— Потому что Датчу не нужно спасение, Эбигейл. Ему нужен хаос, — Хозия грустно улыбнулся. — Если он найдет этот ящик, он сожжет его. Он не потерпит, чтобы кто-то другой решал судьбу его семьи. А Артур… Артур слишком предан, чтобы уйти по своей воле. Ему нужен толчок.
Хозия положил свою дрожащую руку на плечо Эбигейл.
— Ты мать, Эбигейл. Твой инстинкт — защищать своего ребенка, а не идеологию безумца. Когда придет время, когда ты поймешь, что пути назад нет, забери ящик. Передай Артуру его конверт. Заставь Джона взять свои документы и бегите. Бегите так далеко, как только сможете. Это мой План Б. Мое последнее дело. Не дай ему пропасть зря.
Эбигейл судорожно сжала бронзовый ключ в кулаке, прижав его к груди. По ее щекам текли безмолвные слезы. Она кивнула, не в силах произнести ни слова.
— Береги малого, — Хозия ласково потрепал Джека по волосам, выпрямился и медленно пошел к главному дому. Ему нужно было подготовить свой лучший костюм. Завтра ему предстояло сыграть свою самую важную роль — роль приманки, чтобы попытаться выиграть для них хотя бы несколько лишних минут.
Ночь перед ограблением была душной и бессонной.
Хозия лежал на своей кровати в кабинете плантатора, слушая стрекот цикад и тяжелое дыхание спящего лагеря. Он знал, что его План Б не идеален. Он зависел от множества переменных. Сможет ли Эбигейл добраться до тайника, если лагерь будут штурмовать? Сможет ли она убедить Артура и Джона использовать фальшивые документы? Не найдет ли Мика Белл этот ящик раньше времени?
Риски были колоссальными. Но это было единственное, что Хозия мог оставить им в наследство. Не пустые обещания Таити, не пафосные речи о свободе, а холодный, прагматичный, выверенный до мелочей механизм побега.
Он думал о Бесси. О своей покойной жене, которая когда-то пыталась отучить его от криминальной жизни. Он вспоминал их тихие дни, когда они пытались жить честно. Бесси всегда говорила, что настоящая любовь — это не когда ты умираешь за кого-то, а когда ты даешь кому-то шанс жить. Хозия надеялся, что Бесси простит ему все его грехи за то, что в самом конце своего пути он попытался дать этот шанс Артуру и Джону.
Утро началось с лихорадочных сборов.
Банда одевалась в свои лучшие костюмы, готовясь к налету на Национальный банк Сен-Дени. Датч стоял перед зеркалом, поправляя галстук, его глаза блестели от предвкушения адреналина. Мика чистил свои револьверы, отпуская сальные шуточки. Артур и Джон проверяли патронташи, обмениваясь короткими, напряженными взглядами.
Хозия надел свой любимый костюм-тройку. Он тщательно расчесал седые волосы, поправил воротник рубашки. Он посмотрел на свое отражение в мутном зеркале. На него смотрел старик. Мошенник, вор, убийца, но в то же время — человек, который любил этих потерянных парней больше, чем саму жизнь.
Он вышел на балкон. Внизу уже седлали лошадей.
Эбигейл стояла у палатки, держа Джека за руку. Когда Хозия спускался по лестнице, их взгляды встретились. Эбигейл едва заметно кивнула ему, прижав руку к груди, где под платьем на суровой нитке висел бронзовый ключ.
Хозия улыбнулся ей. Тонкой, едва заметной улыбкой абсолютного смирения. План Б был запущен. Теперь всё зависело не от него.
Он подошел к своему коню, Сильвер Доллару, погладил его по мощной шее и тяжело взобрался в седло.
— Ну что, джентльмены! — крикнул Датч, гарцуя на своем белом арабском скакуне. — Готовы ли вы забрать то, что принадлежит нам по праву?! Готовы ли вы к последнему удару, который откроет нам врата в новую жизнь?!
Раздались одобрительные крики. Артур кивнул, Джон натянул шляпу.
Хозия пришпорил коня, пристраиваясь рядом с Датчем. Он ехал в Сен-Дени не грабить банк. Он ехал туда умирать. Он знал, что Пинкертоны ждут их. Он знал, что его роль — создать отвлекающий маневр, попытаться увести удар от Артура и остальных, пожертвовать собой, чтобы План Б получил шанс на реализацию.
Его кашель снова подступил к горлу, но Хозия подавил его усилием воли. Сегодня он не должен был показывать слабость.
Дорога сквозь болота в сторону индустриального дыма Сен-Дени казалась Хозии дорогой в чистилище. Он смотрел на спину Артура, едущего впереди, на его широкие плечи, которые так долго несли на себе тяжесть всей банды.
«Живи, Артур, — мысленно произнес Хозия, слушая мерный стук копыт. — Не слушай его. Возьми конверт. Беги в Калифорнию. Найди свою Мэри. А ты, Джон, забирай Эбигейл и увози ее в снега, где Милтон вас не достанет. Я сделал всё, что мог. Я дал вам инструменты. Остальное — за вами».
Солнце поднималось над Лемойном, безжалостно нагревая влажный воздух. Банда ван дер Линда въезжала в город, который станет их персональным адом. Хозия Мэттьюз ехал навстречу своей пуле, оставляя позади, в гниющем плантаторском доме, тайник, который мог изменить историю.
Трагедия заключалась в том, что План Б так никогда и не был реализован.
То, что произошло в Сен-Дени, превзошло самые мрачные прогнозы Хозии. Агент Милтон оказался хитрее. Он не стал брать их в банке. Он вывел схваченного Хозию прямо на улицу, поставив Датча перед выбором. И когда Датч, ослепленный яростью и паникой, отказался сдаться, Милтон хладнокровно всадил пулю в грудь старого мошенника.
Кровь Хозии залила брусчатку Сен-Дени. В последовавшем за этим хаосе, перестрелке и паническом бегстве банда была разгромлена. Джон был схвачен. Ленни убит. Датч, Артур и Мика, спасаясь от преследования, запрыгнули на корабль, отплывающий на Гуарму, бросив женщин и лагерь на произвол судьбы.
Пинкертоны нагрянули в Шейди-Бель на следующее утро.
Эбигейл, охваченная ужасом, пыталась спастись вместе с Сэди и остальными. Под градом пуль, в дыму горящих палаток, у нее не было ни единой возможности пробраться в главный дом, подняться на второй этаж, отодвинуть тяжелый книжный шкаф и вскрыть тайник под половицей. Это было физически невозможно. Ей едва удалось вынести Джека живым из этого пекла.
Спустя месяцы, когда Артур Морган, харкающий кровью от туберкулеза, вернулся в разрушенный Шейди-Бель в поисках своих друзей, он прошел прямо над тем местом, где лежал металлический ящик. Он стоял в пустой, разграбленной Пинкертонами комнате Хозии, сжимая в руках брошенное письмо, и не подозревал, что всего в нескольких дюймах под его сапогами лежит его билет в новую, свободную жизнь в Калифорнии. Фальшивое помилование. Деньги. Билет к Мэри Линтон.
Металлический ящик так и остался лежать в темноте под гниющими досками старого плантаторского дома. Секретный План Б Хозии Мэттьюза, гениальная стратегия спасения, которая могла бы предотвратить смерть Артура, избавить Джона от преследования Эдгара Росса и спасти банду от предательства Мики Белла, был похоронен временем. Бронзовый ключ был навсегда утерян Эбигейл во время долгих, мучительных скитаний банды от Лемойна до Бивер-Холлоу.
Единственным утешением для старого мошенника, если бы он мог видеть это с того света, стало бы то, что его невысказанный завет всё же был исполнен. Артур Морган, так и не узнавший о фальшивых документах на имя Артура Каллахана, нашел в себе собственную, внутреннюю силу, чтобы пойти против Датча и спасти Джона, Эбигейл и Джека. Он сделал это не с помощью хитрых планов и поддельных билетов, а ценой собственной крови, выкупив для них то самое будущее, о котором так отчаянно, до последнего вздоха мечтал Хозия Мэттьюз.
