Густой, приторно-сладкий запах гниющих манго висел над деревянной верандой тяжелым, невидимым саваном. Этот запах въедался в одежду, пропитывал волосы, оседал на языке горьковатой, гнилостной пленкой. Он был везде. Тропическое солнце, безжалостное и ослепительно белое, палило так, словно хотело выжечь саму память о холодных снегах Амбарино и прохладных ветрах Нью-Ганновера.
Артур Морган сидел в плетеном кресле из ротанга, положив тяжелые, покрытые испариной руки на подлокотники. Он смотрел на бескрайнюю, болезненно-синюю гладь Тихого океана, разбивающуюся пенными барашками о коралловый риф в миле от берега.
Они добрались. План Датча ван дер Линда, тот самый безумный, отчаянный, казавшийся бредом сумасшедшего план, наконец-то сработал.
Сумки, набитые банковскими облигациями, золотом и пачками грязных долларов из Сен-Дени, оказались достаточно весомым аргументом, чтобы купить молчание капитана торгового судна, плывущего на юг, а затем перекупить шхуну до Французской Полинезии. Они сошли на берег Папеэте, столицы Таити, как богатые американские инвесторы. Семья ван дер Линдов. Датч, Артур, Джон с Эбигейл и маленьким Джеком, Сэди, Чарльз, Билл, Хавьер и Мика Белл. Те, кто выжил. Те, кто не остался лежать в безымянных могилах по пути к этому мифическому раю.
Датч купил огромную плантацию на восточном побережье острова, вдали от колониальных властей и французских жандармов. Три сотни акров плодородной земли, кокосовые пальмы, поля сахарного тростника и те самые манго, о которых он так фанатично мечтал. У них было всё. Деньги, свобода, отсутствие Пинкертонов, отсутствие законов Соединенных Штатов. Они были королями своего собственного тропического королевства.
Но, глядя на почерневшие, гниющие плоды манго, усеявшие землю под деревьями, Артур понимал самую страшную, самую жестокую истину своей жизни.
Идеальный план Датча сработал, но он оказался билетом не в рай, а в самую изощренную, душную и безвыходную преисподнюю.
Артур закашлялся. Кашель, который, как уверял доктор в Сен-Дени, должен был пройти в теплом и сухом климате, здесь, в условиях стопроцентной влажности, превратился в пытку. Тропический воздух был похож на горячую воду, вдыхать его приходилось с усилием. Каждая ночь была борьбой за глоток кислорода. Его легкие гнили так же, как эти фрукты на земле. Океанский бриз не приносил облегчения, он лишь приносил запах соли и йода, который разъедал раны.
Из глубины огромного, деревянного колониального дома, построенного на сваях для защиты от муссонов, раздались тяжелые, нервные шаги.
На веранду вышел Датч.
На нем была расстегнутая на груди белая льняная рубашка, пропитавшаяся потом, и легкие брюки. Он больше не носил свой щегольской жилет и тяжелую цепь для часов. Его волосы, всегда идеально уложенные бриолином, теперь торчали в разные стороны, поседевшие, влажные, потерявшие лоск. Но самым пугающим в Датче ван дер Линде был его взгляд.
Его глаза лихорадочно бегали, словно он пытался высмотреть в густых, изумрудных джунглях невидимого врага.
— Жара, Артур, — пробормотал Датч, опираясь руками о деревянные перила и вглядываясь в океан. — Эта проклятая жара. Она сводит людей с ума. Ты видел, как эти местные французы смотрят на нас в городе? Они завидуют. Они знают, что мы — свободные люди. Они чувствуют нашу силу.
Артур медленно перевел взгляд на Датча.
— Никто на нас не смотрит, Датч, — тихо, с хриплым выдохом ответил он. — Мы купили эту землю законно. Мы заплатили губернатору двойной налог. Французам плевать на нас, пока мы не доставляем им проблем. Мы богаты. У нас есть ферма. У нас есть покой.
— Покой… — Датч выплюнул это слово так, словно оно было ругательством. Он резко развернулся, начав мерить шагами веранду. Его сапоги глухо стучали по красному дереву. — Покой — это иллюзия, Артур! Это ловушка цивилизации! Ты думаешь, они оставят нас здесь? Пинкертоны… они наверняка уже ищут нас. Эдгар Росс. Милтон. Они плывут за нами! Они дышат нам в затылок!
— Милтон мертв, Датч. Эбигейл застрелила его в Ван-Хорне. А Пинкертоны не поплывут на другой конец света за кучкой беглых грабителей, когда мы оставили их страну. Мы победили. Ты победил.
Датч остановился. Он посмотрел на Артура долгим, немигающим взглядом, и в этом взгляде не было ни капли триумфа. Там была только звенящая, черная пустота.
Датч ван дер Линд не знал, что делать с победой.
Вся его жизнь, вся его идеология, его харизма и власть над людьми базировались на борьбе. Он был мессией, который вел свой народ через пустыню, обещая им землю обетованную. Но когда они, наконец, достигли этой земли, мессия оказался не у дел. В Таити не было жадных банкиров, не было шерифов, которых нужно было перехитрить, не было поездов, которые можно было ограбить во имя «выживания». Здесь были только манго, палящее солнце и бесконечные, тягучие дни, похожие один на другой.
Без врага Датч начал медленно, неотвратимо сходить с ума.
Он пытался собирать банду по вечерам у костра на пляже, пытался толкать свои знаменитые, пламенные речи об американских идеалах, о свободе воли и предательстве цивилизации. Но его слова разбивались о шум прибоя и непонимание. Кому он читал эти проповеди? Джону Марстону, который теперь был просто фермером, пытающимся вырастить тростник? Сэди Адлер, которая часами сидела на берегу, чистя свои револьверы, ржавеющие от морской соли, и смотрела вдаль потухшим взглядом валькирии, у которой отняли войну?
Они получили всё, что хотели, и оказалось, что им это совершенно не нужно.
Из дома вышла Эбигейл. На ее руках плакал маленький Джек. Лицо мальчика пылало от жара, он был весь мокрый от пота. Тропическая лихорадка, не щадящая приезжих, медленно высасывала из ребенка жизнь. Местные травы, которые приносили полинезийские рабочие, помогали лишь на время.
— Артур… — голос Эбигейл дрожал, в глазах стояли слезы. — Ему снова хуже. Вода не помогает. Нам нужен настоящий врач. Нам нужно в город. А еще лучше… нам нужно домой.
Датч резко обернулся, услышав слово «домой».
— Это и есть наш дом, миссис Марстон! — рявкнул он, и его голос сорвался на визг. — Я купил нам этот рай! Я вытащил вас из грязи и виселицы! Вы должны благодарить меня на коленях каждый божий день!
— Мой сын умирает в вашем раю, Датч! — Эбигейл сорвалась на крик, прижимая к себе горящего в лихорадке Джека. — Здесь нет нормальной еды! Здесь насекомые размером с птицу! Джон работает в поле с утра до ночи, но мы не фермеры! Мы не умеем выращивать этот чертов тростник! Мы чужие здесь!
Датч шагнул к ней, его лицо исказилось от гнева, но Артур, превозмогая боль в груди, поднялся из кресла и встал между ними. Огромный, тяжело дышащий, но всё еще способный одним своим видом остановить любого.
— Оставь ее, Датч, — тихо, но угрожающе произнес Артур. — Она права. Мы гнием здесь заживо. И ты это знаешь.
Датч посмотрел на Артура, словно на предателя. Он презрительно сплюнул на деревянный пол, развернулся и сбежал по ступенькам вниз, направляясь к конюшням, где стояли их измученные жарой лошади.
Артур повернулся к Эбигейл, мягко коснулся пылающего лба Джека.
— Иди к Джону. Соберите вещи. Немного. Только самое необходимое. Я схожу в город и найду врача, а потом… мы что-нибудь придумаем.
Он спустился во двор. Лагерь в Таити был жалким подобием их стоянок в Америке. Да, они жили не в палатках, а в деревянных пристройках, но души в этом месте не было. Чарльз пытался охотиться в джунглях, но местная фауна была ему чужда — это были не благородные олени и бизоны, а дикие, визжащие кабаны и ядовитые змеи. Билл и Хавьер целыми днями просиживали в местном кабаке в Папеэте, напиваясь до беспамятства дешевым ромом и ввязываясь в пьяные драки с французскими матросами.
И был Мика Белл.
Мика ненавидел этот остров больше всех. В мире, где не нужно было убивать, где не было интриг и возможности предать ради выгоды, Мика задыхался. Он сидел на перевернутой бочке, вырезая ножом узоры на куске дерева, и с издевательской ухмылкой наблюдал, как Датч седлает своего коня.
— Наш великий вождь снова едет инспектировать свои владения? — язвительно бросил Мика, не поднимая глаз. — Или едешь искать воображаемых агентов в кустах, Датч?
— Заткнись, Мика! — рявкнул Датч, затягивая подпругу.
— А то что? — Мика встал, лениво поигрывая револьвером. — Пристрелишь меня? А дальше что? Повесишь меня на пальме? Датч, мы сходим здесь с ума. У нас сундуки забиты золотом, а мы жрем жареных крыс и гниющие фрукты, потому что ты решил поиграть в Робинзона Крузо. Местные губернаторы уже косо на нас смотрят. Билл вчера чуть не зарезал жандарма. Нас скоро вышвырнут отсюда.
Артур подошел ближе, положив руку на рукоять своего Шофилда, который он всё еще носил по привычке, хотя кожа кобуры уже покрылась зеленым налетом тропической плесени.
— Единственный, кого отсюда вышвырнут, — это ты, крыса, — прорычал Артур, глядя на Мику. — Если ты не перестанешь провоцировать французов в городе, я лично скормлю тебя местным акулам.
Мика оскалился, блеснув золотым зубом, но оружие убрал. Он знал, что даже с гниющими легкими Артур Морган убьет его быстрее, чем он успеет моргнуть.
Датч вскочил в седло и, не сказав ни слова, галопом умчался в сторону города, поднимая тучи белой пыли.
Вечером того же дня всё начало рушиться.
Артур сидел в своей комнате, при свете керосиновой лампы пытаясь писать в дневнике. Бумага отсырела, чернила расплывались, превращая слова в грязные кляксы. Он рисовал экзотических птиц, пальмы, океан, но под его пером они выходили зловещими, похожими на монстров.
Свобода оказалась самой жестокой клеткой. Они так долго бежали от цивилизации, что не заметили, как сами стали дикарями, не способными жить без войны.
Дверь распахнулась. На пороге стоял Джон Марстон. Его лицо было бледным, в глазах стоял неприкрытый ужас.
— Артур… Датч вернулся из города. Он привел за собой армию.
Артур закашлялся, схватил револьвер и вышел на веранду.
То, что он увидел, заставило его кровь похолодеть даже в этой тропической жаре.
Двор плантации был освещен факелами. Датч стоял посреди двора, раскинув руки, а перед ним, выстроившись полукругом, стоял отряд французских колониальных войск. Около тридцати солдат в синих мундирах, с винтовками наперевес, и офицер на коне. Билл, Хавьер, Мика и Чарльз стояли позади Датча, выхватив оружие.
— В чем дело?! — Артур спустился по лестнице, тяжело дыша.
— Наш великий вождь решил, что платить налоги — это ниже его достоинства! — истерично расхохотался Мика. — Он пошел в банк в Папеэте, чтобы забрать наши деньги, поругался с управляющим и пристрелил его прямо в кабинете! А потом убил двух жандармов на улице!
Артур посмотрел на Датча. Лицо ван дер Линда искажала жуткая, безумная, почти религиозная улыбка. В его глазах пылал тот самый огонь, который давно угас.
Он не искал рая. Он искал сцену, на которой мог бы сыграть свою последнюю, самую кровавую трагедию.
Датч не мог жить в мире. Ему нужен был враг, чтобы оправдать свое существование, чтобы снова стать лидером, ведущим своих людей в бой против «системы». И если системы не было, он создал ее сам, спровоцировав французские власти на уничтожение их лагеря.
— Они хотят забрать наши деньги, Артур! — крикнул Датч, указывая на французов. — Они хотят надеть на нас кандалы! Но мы не сдадимся! Мы умрем свободными!
— Месье ван дер Линд! — крикнул французский офицер с сильным акцентом. — Вы арестованы за убийство! Прикажите вашим людям сложить оружие, иначе мы откроем огонь!
Артур понял всё. Это был конец. Не от туберкулеза, не от петли Пинкертонов, а от безумия человека, которого он считал отцом.
— Джон! — Артур обернулся к Марстону, его голос перекрыл шум надвигающейся бури. — Бери Эбигейл, Джека, Сэди и Чарльза! Уходите к бухте на северном мысу. Там стоят рыбацкие лодки! Берите золото из моего тайника под домом и уходите!
— А как же ты, Артур?! — закричал Джон.
— Я задержу их! Беги, черт возьми, если хочешь, чтобы твой сын выжил!
Офицер отдал приказ. Грянул первый залп.
Тропическая ночь взорвалась огнем и свинцом. Пули прошивали тонкие деревянные стены плантаторского дома. Билл Уильямсон рухнул первым — французская пуля снесла ему половину головы, его массивное тело тяжело упало в пыль. Хавьер метнулся за пальму, отстреливаясь, но был прошит насквозь штыками двух солдат, подошедших с фланга.
Мика Белл, верный себе, даже не попытался вступить в бой. Он бросился к лошадям, вскочил в седло и попытался сбежать в джунгли, но залп солдат изрешетил его и лошадь. Мика рухнул в гниющие манго, захлебываясь кровью и визжа, пока его не добили.
Датч стоял посреди этого ада, стреляя из своих украшенных золотом револьверов, и смеялся. Он смеялся так громко, что его смех заглушал выстрелы. Он снова был в своей стихии. Он снова был королем хаоса.
Артур укрылся за тяжелыми каменными ступенями веранды, ведя прицельный огонь из карабина. Он убивал солдат методично, холодно, давая Джону и женщинам время сбежать через задний двор в джунгли. Каждый выстрел отдавался в его груди разрывающей болью. Легкие горели, он харкал кровью прямо на приклад винтовки.
Двор плантации превратился в бойню. Соломенные крыши хозяйственных построек загорелись от выстрелов, озаряя джунгли дьявольским оранжевым светом. Испуганные попугаи и обезьяны с криками метались в ветвях деревьев.
Солдат было слишком много. К французам подошло подкрепление.
Артур расстрелял все патроны. Он отбросил винтовку, выхватил свой револьвер и облокотился спиной о камень, судорожно хватая ртом душный, пропитанный дымом и порохом воздух.
Двор был усеян трупами. Французы перегруппировывались у ворот, готовясь к последнему штурму горящего дома.
Вдруг стрельба стихла.
Сквозь дым и пламя к Артуру медленно подошел Датч. На его белой рубашке расплывалось огромное красное пятно — пуля пробила ему живот. Он шел, пошатываясь, сжимая в руке один револьвер. Его лицо было искажено болью, но в глазах горел всё тот же маниакальный, торжествующий огонь.
Датч тяжело опустился на каменные ступени рядом с Артуром.
Вокруг них пылал их купленный за миллионы тропический рай. Пламя сжирало деревья манго, превращая сладкий аромат в удушливую гарь.
— Мы показали им, Артур, — прохрипел Датч, глядя на горящий дом. Его губы растянулись в жуткой улыбке. — Мы не сдались. Мы… мы сражались.
Артур посмотрел на человека, которому отдал всю свою жизнь. Внутри него не было ни гнева, ни ненависти. Только глубокая, бездонная, как этот океан, печаль.
— Мы ни с кем не сражались, Датч, — тихо, с надрывом произнес Артур. Кровь струилась по его подбородку, пачкая воротник рубашки. — Ты сражался сам с собой. И ты убил нас всех. Ты убил Хозию. Ты убил Ленни. А теперь ты убил и нас. Этот остров… это был наш шанс. У нас были деньги. У нас был мир.
Датч медленно повернул голову к Артуру. В его глазах на секунду, лишь на краткую, неуловимую секунду, промелькнуло осознание. Осознание того, что он натворил. Взгляд безумца сменился взглядом испуганного, потерянного ребенка, который сломал свою любимую игрушку и теперь не знает, как ее починить.
— У меня… у меня был план, Артур… — его голос дрогнул, потеряв свою бархатную уверенность. — Я просто хотел… я просто хотел, чтобы мы были свободны.
— Свобода — это не место, Датч, — Артур откинул голову на горячий камень, глядя в беззвездное, черное тропическое небо. — Свобода — это то, что внутри. У тебя ее никогда не было. Ты всегда был рабом своей собственной гордыни.
Датч ничего не ответил. Он опустил голову на грудь, его дыхание стало прерывистым, булькающим. Револьвер выпал из его слабеющей руки и с глухим стуком ударился о камень.
Французские солдаты осторожно, примкнув штыки, начали входить во двор, окружая горящую веранду.
Артур Морган не стал поднимать оружие. Он сделал глубокий вдох, втягивая в свои умирающие легкие запах горящего дерева, пороха и гниющих манго. Где-то там, далеко в ночном океане, Джон Марстон, Эбигейл и Джек садились в лодку, чтобы начать всё заново. Чтобы найти настоящий дом, а не иллюзию, купленную на чужой крови.
Артур закрыл глаза. Шум пламени и крики французских команд слились в один сплошной, успокаивающий гул.
Корабль на Таити привез их в рай. Но оказалось, что если ты привозишь ад внутри себя, никакие пальмы, океаны и золото не смогут потушить его пламя. Иллюзия сгорела дотла, оставив после себя лишь пепел на золотом песке далекого, чужого острова.
