Ночное шоссе прихода Иберия плыло под колесами старого пикапа, словно черная маслянистая река. Для любого другого водителя это была бы просто пустая двухполосная дорога среди болот, но для Растина Коула воздух за лобовым стеклом никогда не бывал по-настоящему спокойным.
Фонари редких встречных машин оставляли в темноте длинные фиолетовые и багрово-золотые шлейфы, похожие на ожоги на сетчатке. Низкие облака над верхушками кипарисов вдруг начинали закручиваться в медленные, светящиеся изнутри воронки, а на обочине, в мелькании фар, на долю секунды проступали полупрозрачные силуэты людей, которых там не было. Раст не нажимал на тормоз. Он лишь крепче сжимал руль, зная по опыту: нужно просто подождать, пока химия в сожженных нейронах его мозга уляжется сама собой.
Семнадцать лет спустя, в прокуренной комнате для допросов, Томас Папания и Мейнард Гилбо слушали об этом с каменными лицами.
— В девяносто пятом вы никому в управлении не рассказывали об этих… видениях? — осторожно спросил Папания, постукивая ручкой по блокноту.
Раст отхлебнул теплого пива из жестяной банки и криво усмехнулся в обвисшие усы: — А вы бы рассказали, детектив? Назови это галлюцинациями в отделе убийств — и через час будешь сдавать жетон и табельное оружие психиатру. Официально это называется персистирующим расстройством восприятия, вызванным галлюциногенами. Эхо тех четырех лет, что я провел под прикрытием в отделе по борьбе с наркотиками в Техасе. Когда работаешь среди байкеров и картелей, тебе не дают право вежливо отказаться от дозы метамфетамина или кислоты, если на тебя направлен ствол. Большую часть времени я даже не замечал этих вспышек. Привык к ним, как привыкают к фантомной боли в отрезанной руке.
В другой день перед той же самой камерой Мартин Харт качал головой, сложив массивные руки на груди.
— Коул был ходячим сгустком нервов, — говорил Марти, и в его голосе звучала привычная снисходительная уверенность человека, который считает себя нормой. — Понимаете, мужчине в нашей работе необходима разрядка. Нужна семья, дом, место, куда ты возвращаешься и закрываешь дверь перед всей этой уличной грязью. Человек без семьи дичает. Я тогда пытался объяснить это и себе, и ему.
Марти замолчал, отвел взгляд в сторону и чуть заметно потер безымянный палец, на котором когда-то было обручальное кольцо. О том, как именно он сам «сбрасывал напряжение» в январе девяносто пятого, он предпочитал перед камерой не распространяться.
В тот год зима в Луизиане стояла липкая и пасмурная. В доме Хартов по утрам пахло тостами и детским шампунем, но между Марти и Мэгги Харт уже тогда тянулся тонкий, почти невидимый сквозняк отчуждения. Марти возвращался со смены за полночь, молча стоял под душем, смывая с кожи чужие духи, а утром как ни в чем не бывало целовал жену в щеку и уезжал в суд.
В здании окружного суда Лафайета, в полутемном архиве за залом заседаний, его ждала Лиза Трэглиа — молодая судебная стенографистка с копной темных кудрей, влажными глазами и вызывающей улыбкой. Ей было чуть за двадцать, и в том, как она смотрела на широкие плечи старшего детектива и его золотой значок на ремне, Марти находил тот самый дурман, который позволял ему забыть о мертвой женщине под дубом в Ирате.
По вечерам, в съемной квартирке Лизы, где на стенах висели дешевые постеры, а из окна дуло сыростью, Марти пил виски прямо из горлышка и убеждал себя, что не делает ничего дурного. В его картине мира одно не мешало другому: Лиза была его законным клапаном для сброса пара, чтобы дома, рядом с Мэгги, Одри и Мэйси, он мог оставаться спокойным, надежным отцом и мужем.
Тем же вечером, в другом конце города, Раст Коул сидел на полу своей абсолютно пустой квартиры. Кроме матраса и стопки криминалистических справочников, в комнате был лишь один странный предмет: крошечное круглое зеркальце диаметром с монету, приклеенное к голой белой стене ровно на уровне глаз.
Раст часами смотрел в этот осколок стекла, где отражался только один его зрачок. Он думал о своей двухлетней дочери Софии, чья жизнь оборвалась на изгибе асфальтовой дороги несколько лет назад. В каком-то извращенном смысле Раст завидовал ей: она ушла чистой, не успев узнать, во что превращает человека долгая жизнь в коробке из костей и сухожилий.
Наутро поиски прошлого Доры Лэнг привели напарников на окраину прихода Вермилион, к покосившемуся деревянному дому ее матери.
Келли Лэнг выглядела на двадцать лет старше своего возраста. В комнате стоял тяжелый, удушливый запах лекарств, старого жира и дешевого табака. Женщина сидела в продавленном кресле, и ее пальцы — скрюченные, с въевшимися под кожу сизыми пятнами и обломанными ногтями — непрерывно дрожали на подлокотниках. Тридцать лет работы в химчистке без перчаток выжгли ей нервные окончания и подарили хронические мигрени, от которых она едва могла повернуть шею.
— Дора была хорошей девочкой, — глухо произнесла она, глядя на рассыпанные по клеенке старые снимки. На одном из них совсем юная Дора в белом платьице стояла рядом с церковным алтарем. — Пока не связалась с этим Чарли Лэнгом. Я не видела ее больше года. Только ее подружка, Карла Гевага, иногда передавала, что у Доры все хорошо.
Когда Марти, стараясь говорить как можно мягче, сообщил ей, что Доры больше нет в живых, лицо женщины не сразу изменилось — химическое оцепенение не пускало боль наружу несколько долгих секунд. А затем из ее груди вырвался сухой, надрывный вой, больше похожий на кашель умирающего зверя. Марти опустил голову, сжимая в руках фетровую шляпу, а Раст бесшумно прошел по коридору, осматривая полки.
В тот же день они разыскали трейлер самой Доры и поговорили с Карлой Гевага. Особых зацепок не было, кроме одной странной детали: перед тем как окончательно исчезнуть, Дора бросила пить, пыталась завязать с метамфетамином и постоянно говорила о некоей «церкви Возрождения», куда начала ходить вместе с новой знакомой.
Но времени на раскачку у них почти не осталось.
Когда детективы вернулись в управление в Лафайете, майор Кен Кесада вызвал их в свой кабинет и с грохотом захлопнул дверь.
— Значит так, орлы, — процедил Кесада, расхаживая перед столом. — Губернатор и преподобный Билли Ли Таттл продавили создание целевой группы по антихристианским преступлениям. Мне сверху спустили прямой приказ: если к концу недели у нас не будет конкретного подозреваемого по делу Лэнг, все материалы уходят к людям Таттла. Вы меня услышали?
— Майор, это убийство на почве сексуальной патологии, при чем тут церковная комиссия? — возмутился Марти.
— При том, Харт, что на дворе год выборов, а на трупе были рога и пентаграммы, или что там этот псих намалевал ей на спине! — отрезал Кесада. — У вас пара дней. Ищите землю носом, иначе будете разгребать бытовуху до самой осени.
Выйдя из кабинета, Раст остановился у автомата с водой. Его лицо было непроницаемым. — Таттл слишком торопится забрать это дело, Марти. Будто боится, что мы копнем не в ту сторону.
— Да брось ты свою конспирологию, Раст, — отмахнулся Марти. — Обычная политика. Политиканам нужны громкие заголовки про борьбу с сатанистами. Давай лучше выясним, где Дора брала дурь и с кем спала за деньги в последние месяцы.
Опрос уличных информаторов привел их на стоянку дальнобойщиков у съезда с десятого шоссе — грязный пятачок из гравия и мазутных луж, где за рядами ревущих фур в сумерках торговали дешевым телом и самодельным амфетамином.
Двое местных сутенеров в спортивных куртках попытались было отшутиться, когда Марти показал им фотографию Доры Лэнг. Но стоило Марти на минуту отойти к патрульной машине, как Раст шагнул вплотную к старшему из парней, перехватил его запястье стальным захватом и выкрутил сустав под таким точным анатомическим углом, что тот рухнул на колени в гравий, не в силах даже вскрикнуть.
— Я не местный коп, парень, — тихо, почти ласково прошептал Раст, наклонившись к самому его уху. — У меня нет тут родственников и друзей. Если ты сейчас соврешь мне еще хоть слово, я сломаю тебе лучевую кость в двух местах, подброшу в карман пакет с твоим же товаром и сгною в федеральном изоляторе. Где работала эта блондинка, когда ушла с трассы?
— На Ранчо! — задыхаясь от боли, прохрипел дилер. — Клянусь богом, мужик, отпусти! В лесах за Аббевиллем есть закрытая стоянка трейлеров, все называют ее «Ранчо». Туда уходят девчонки, которые не хотят светиться на асфальте!
Через полчаса темно-синий седан детективов уже сворачивал с разбитой проселочной дороги под своды вековых дубов, увешанных серыми космами испанского мха.
«Ранчо» представляло собой причудливую коммуну на берегу стоячего болота: десяток выкрашенных в яркие цвета вагончиков, развешанные между деревьями гирлянды цветных лампочек, запах жареного мяса, дешевой марихуаны и речной тины. На деревянных верандах в коротких халатах и нижнем белье сидели совсем юные девушки.
Хозяйка заведения по имени Дженис — грузная, видавшая виды женщина с копной крашеных рыжих волос и сигаретой в углу рта — встретила их без всякого страха.
— Вы не из прихода Вермилион, мальчики, — спокойно заметила она, оглядев их пиджаки. — Местному шерифу я плачу исправно каждое первое число. У нас тут свободное товарищество, девочки сами сдают в аренду свои трейлеры. Законов штата мы не нарушаем.
Пока Марти с важным видом праведника отчитывал Дженис за то, что на ее территории околачиваются несовершеннолетние, Раст молча обошел поляну и заговорил с одной из девушек, курившей на ступеньках крайнего вагончика. Рядом с ней на перилах сидела совсем молоденькая, почти подросток, девушка по имени Бет с большими, не по-детски опытными глазами; когда Марти проходил мимо, она проводила его долгим, мягким взглядом, от которого Харт невольно кашлянул и отвел глаза.
— Дора жила вон в том зеленом трейлере до осени, — рассказала соседка Расту, кутаясь в вязаную кофту. — Она была странная. Все время читала какие-то книжки, говорила, что скоро очистится. А потом за ней приехала подруга со шрамом на лице, и Дора уехала. Она даже сумку свою не забрала — спрятала под обшивкой внизу, на случай если вернется.
Девушка нырнула под днище вагончика и вытащила оттуда отсыревшую холщовую сумку, покрытую паутиной.
Раст расстегнул молнию прямо на капоте машины. Внутри, помимо старой косметики и пары белья, лежала толстая тетрадь в дерматиновой обложке, исписанная неровным, скачущим почерком человека, чей разум медленно распадался от наркотиков и чужого внушения.
Раст переворачивал страницы одну за другой, и в свете карманного фонарика перед ним проступали обрывки чужого безумия:
«Я закрыла глаза и увидела Короля в Желтом, идущего сквозь лес… Черные звезды поднимаются в небесах над Каркозой… Там, где поют гиады и лохмотья Короля развеваются в ночи, моя душа обретет покой…»
Между страницами дневника выпал сложенный вчетверо рекламный листок на дешевой желтой бумаге — приглашение на воскресные службы небольшой приходской церкви First Revival, затерянной в тростниковых плавнях на самой границе болот. На обороте рукой Доры была нарисована все та же кривая спираль.
— По машинам, Марти, — глухо бросил Раст, захлопнув тетрадь. — Кажется, мы нашли ее храм.
Они добрались до места, когда зимнее солнце уже клонилось к горизонту, заливая бескрайние топи густым, медно-красным светом.
Дорога обрывалась у старого железнодорожного переезда, заросшего высоким камышом и колючим кустарником. За ним, посреди вымершего пустыря, темнел обугленный остов деревянной церкви. Пожар прошел здесь не один год назад: крыша обрушилась внутрь, окна зияли черными провалами, а покосившаяся колокольня без креста торчала над болотом, как обломанная кость.
Раст вышел из машины первым. В воздухе стояла звенящая предвечерняя тишина, нарушаемая лишь сухим шелестом ветра в тростнике.
И вдруг с болот с глухим гулом, похожим на шум приближающегося поезда, поднялась гигантская стая черных скворцов. Десятки тысяч птиц взмыли в багровое небо над руинами церкви. Раст остановился посреди тропы, запрокинув голову.
Птичья туча сжималась и разжималась в воздухе, подчиняясь единому невидимому импульсу. На глазах у застывшего детектива черное облако в небе внезапно вытянулось, изогнулось и на несколько долгих секунд сложилось в идеально четкую, гигантскую вращающуюся спираль — точно такую же, какая была выжжена на спине Доры Лэнг.
Раст моргнул, чувствуя, как во рту появился знакомый привкус алюминия и пепла. Когда он открыл глаза снова, птицы уже рассыпались по небу обычной бесформенной стаей.
— Эй, Раст! — раздался изнутри развалин приглушенный крик Марти. — Бросай считать ворон, иди сюда! Ты должен это увидеть!
Раст перешагнул через обугленную балку бывшего входа и вошел под открытый небу свод сожженной церкви. Под ногами хрустело битое стекло, уголь и сухие ветки. Вдоль уцелевших кирпичных стен в человеческий рост разросся дикий плющ.
Марти стоял у дальней стены, там, где когда-то возвышался алтарь. Сорвав охапку сухих плетей плюща и отбросив их в сторону, он посветил фонариком на закопченную штукатурку.
Раст подошел и встал рядом.
Прямо перед ними, на потрескавшейся от жара и сырости стене, черной и бурой краской была выведена пугающая настенная роспись. Художник изобразил обнаженную женскую фигуру, стоящую на коленях со связанными руками, а из ее головы, упираясь прямо в обугленный потолок церкви, вырастали огромные, ветвистые оленьи рога.
Марти тяжело выдохнул, и пар от его дыхания растворился в сгущающихся сумерках: — Господи Иисусе… Этот сукин сын молился здесь.
Раст не ответил. Он достал свой огромный блокнот, но даже не стал его открывать — он просто смотрел на стену, понимая, что след, который они взяли, уходит гораздо глубже, чем сгоревшие доски деревенской церкви.
