Огонь пожирал тростниковые поля в темноте перед рассветом, выбрасывая в низкое, тяжелое небо южной Луизианы мириады багровых искр. Воздух вокруг прихода Вермилион горчил от пепла, жженого сахара и сырой болотной гнили, тянувшейся со стороны заливов. В этом густом предрассветном мраке фигура человека, несущего на плечах груз с ветвистыми рогами, казалась лишь очередным призраком трясины — тенью, скользнувшей вдоль кромки пламени и растворившейся в копоти.
Семнадцать лет спустя воздух в комнате для допросов полицейского управления в Лафайете пах совсем иначе: выдохшимся кофе, дешевым дезинфицирующим средством и старой бумагой.
Мартин Харт сидел прямо, сложив руки на столе. В свои пятьдесят с лишним он выглядел как человек, который тщательно следит за тем, чтобы прошлое не проступало на лице лишними морщинами: аккуратная рубашка-поло, редеющие, но гладко причесанные светлые волосы, тяжелый взгляд бывшего копа, ставшего владельцем собственного охранного агентства. Напротив него за жужжащей видеокамерой сидели два темнокожих детектива — Томас Папания и Мейнард Гилбо.
— Вы хотите знать, каким был Раст Коул в девяносто пятом? — Марти чуть усмехнулся, глядя мимо объектива, словно пытался разглядеть в серой стене очертания человека, с которым не разговаривал десять лет. — Мы тогда работали в паре всего месяца три. Майор Кен Кесада поставил нас вместе в отдел уголовного розыска полиции штата. Знаете, у каждого копа есть свой предел прочности, своя точка опоры. Семья, церковь, друзья, футбол по выходным. У Раста не было ничего. Вообще ничего. Если бы вы заглянули к нему домой, то увидели бы голые стены, матрас на полу и стопки книг по криминалистике и патологии, от которых у нормального человека кусок в горле застрянет.
В другой комнате, в другое время, но перед той же самой камерой сидел человек, которого Марти описывал.
В две тысячи двенадцатом году Растин Коул напоминал высохшее дерево, чудом устоявшее после урагана. Длинные, тронутые сединой волосы были стянуты на затылке в небрежный хвост, под глазами залегли глубокие землистые тени, а обвисшие усы придавали его изможденному лицу выражение усталого безразличия. Его пальцы, пожелтевшие от никотина, методично набивали табаком гильзу сигареты из синей пачки Camel.
— Третье января тысяча девятьсот девяносто пятого, — произнес Раст хриплым, низким голосом, не поднимая глаз на Папанию и Гилбо. — Вы говорите, что файлы сгорели во время урагана «Рита». Допустим. Что именно вам нужно? Чтобы я пересказал вам дело Доры Лэнг?
Он чиркнул зажигалкой, глубоко затянулся и выпустил струйку дыма к потолку.
— Это было в день рождения моей дочери, — добавил он ровно, без малейшей дрожи в голосе, будто зачитывал чужую сводку. — Поэтому я точно помню дату.
Утро третьего января девяносто пятого выдалось выцветшим и холодным. Ветер гнал по плоским, выжженным полям около Ирата клочья тумана. Одинокий раскидистый дуб стоял посреди пустоши, словно забытый памятник на дне высохшего моря.
Когда темно-синий седан детективов остановился у желтой полицейской ленты, вокруг дерева уже суетились помощники местного шерифа и криминалисты. Марти выбрался из машины, запахнув пальто, и поморщился от пронизывающей сырости. Раст шел следом, прижимая к боку огромный, разлинованный бухгалтерский гроссбух, из-за которого в участке ему уже успели дать кличку «Налоговый инспектор».
В корнях исполинского дуба на коленях стояла обнаженная женщина.
Ее руки были связаны на животе, словно в истовой молитве, а голова в венце из настоящих оленьих рогов склонилась к самой коре дерева. Глаза скрывала плотная повязка. Бледная кожа отливала синевой, но даже смерть не стерла извращенной торжественности этой позы. На ее спине, чуть выше поясницы, темнел странный символ, нанесенный синей краской или вырезанный прямо по коже — закрученная внутрь спираль, напоминающая водоворот или застывший в полете скворечник. Вокруг, на нижних ветвях дуба, покачивались на ветру причудливые сплетения из сухих веток и бечевки — треугольные решетчатые пирамидки, похожие на детские поделки или древние лесные амулеты.
Марти остановился в нескольких шагах, тяжело вздохнув. Вся его крепкая фигура напряглась; он отвел взгляд к горизонту, сжимая челюсти, словно пытался защитить что-то внутри себя от этой картины.
Раст, напротив, подошел почти вплотную. Он не отводил глаз. Его зрачки расширились, впитывая каждую деталь: угол наклона головы, узлы на запястьях, колотые раны внизу живота, расположение деревянных плетенок над макушкой жертвы. Достав из кармана карандаш и раскрыв свой гигантский блокнот, он принялся быстро, почти лихорадочно зарисовывать сцену.
— Что скажешь, Коул? — подошел майор Кен Кесада, держа в зубах незажженную сигару. Рядом с ним переминались с ноги на ногу детективы Бобби Лутц и Дотри. — Сатанисты? Полнолуние было пару дней назад.
Раст даже не повернул головы, продолжая штриховать страницу.
— Это не оккультизм в том смысле, о котором пишут в бульварных газетах, — тихо ответил он. — Это парафилия. Любовная карта, сформированная на почве жестокости. Для него это театр. Фантазия, которую он вынашивал долгое время. Видите рога? Это корона. А повязка на глазах нужна, чтобы ему не приходилось смотреть в ее лицо, пока он делает то, что задумал. Или чтобы она сама не видела его, но при этом казалась покорной.
Лутц презрительно фыркнул, покосившись на блокнот Раста:
— Ты глянь, у нас тут целый профессор завелся. Опять со своей амбарной книгой таскаешься, Налоговый инспектор?
Раст медленно поднял взгляд на Лутца. В его глазах не было ни злости, ни обиды — только холодная, препарирующая пустота, от которой крупный детектив невольно отвел глаза и отошел в сторону.
— Он сделает это снова, Марти, — негромко сказал Раст, когда они остались вдвоем у края поля. — Или уже делал раньше. Такое не рождается за одну ночь. У него к этому вкус.
Обратная дорога в Лафайет тянулась вдоль бесконечных болот, ржавых эстакад и дымящих нефтеперерабатывающих заводов, чьи трубы подпирали белесое небо Луизианы. Пейзаж за окном казался вымершим: затопленные кипарисы, обтянутые испанским мхом, покосившиеся трейлеры, свалки старых покрышек и выцветшие билборды с призывами спасти душу у Иисуса.
В салоне машины повисла вязкая тишина, нарушаемая лишь гулом мотора и шуршанием шин по мокрому асфальту. Марти вел машину, положив одну руку на руль, и периодически бросал короткие, настороженные взгляды на напарника. Раст сидел, откинув голову на подголовник, и неотрывно смотрел в окно.
— Слушай, Раст, — не выдержал наконец Марти. — Мы с тобой три месяца в одной упряжке, а я о тебе почти ничего не знаю. Во что ты вообще веришь? Ну, кроме своих справочников по судебной медицине?
Раст медленно повернул голову. Его лицо оставалось совершенно неподвижным.
— Я считаю себя реалистом, Марти. Но с точки зрения философии я то, что называют пессимистом.
— И что это значит на человеческом языке?
— Это значит, что со мной не очень весело на вечеринках.
Марти хмыкнул:
— Да уж, я заметил. И все-таки?
Раст снова уставился на проплывающие мимо серые деревянные лачуги.
— Я думаю, что человеческое сознание — это трагическая ошибка эволюции. Мы стали слишком самоосознающими. Природа создала аспект самой себя, отделенный от нее самой. По законам природы мы вообще не должны существовать. Мы — существа, трудящиеся в иллюзии того, что у нас есть собственное «я», этакая пристройка из сенсорного опыта и чувств, запрограммированная на полную уверенность в том, что каждый из нас чего-то стоит. А на самом деле никто из нас — ничто.
Марти нахмурился, крепче сжав руль:
— Господи помилуй, Коул. И как ты вообще с постели по утрам встаешь с такими мыслями?
— Я говорю себе, что являюсь свидетелем, — спокойно ответил Раст. — Но настоящий ответ в том, что это просто моя программа. И у меня не хватает мужества покончить с собой. Ядумаю, самое достойное, что может сделать наш вид — это отвергнуть свою программу, прекратить размножаться, взяться за руки и дружно шагнуть в небытие. В одну последнюю полночь, по-братски отказавшись от этой нелепой сделки.
Марти уставился на него так, словно рядом сидел инопланетянин. Несколько секунд он молчал, переваривая услышанное, а затем резко ткнул пальцем в лобовое стекло:
— Знаешь что? Я тебя сам спросил, моя вина. Но с этого момента давай сделаем эту машину местом молчаливых размышлений. Договорились? Просто заткнись и смотри в окно.
В две тысячи двенадцатом году Томас Папания переглянулся с Мейнардом Гилбо и перевернул страницу в своем блокноте.
— Он всегда так разговаривал, мистер Харт? — спросил Гилбо.
Марти криво усмехнулся, покачав головой:
— Постоянно. Он мог завести шарманку о том, что время — это плоский круг, или что люди пахнут алюминием и пеплом, прямо за завтраком над тарелкой яичницы. Любого другого я бы послал куда подальше в первый же день. Но штука в том, что Раст был чертовски хорошим следователем. Лучшим из всех, кого я видел за семнадцать лет службы. Когда он заходил в комнату, он словно чуял ложь по запаху пота.
Папания подался вперед:
— А как он ладил с вашей семьей? Насколько нам известно, ваша бывшая супруга, Мэгги Харт, была знакома с ним лично.
Лицо Марти мгновенно каменеет. Пальцы, лежащие на столе, сжимаются в кулак, но голос остается сдержанным:
— Мэгги всегда жалела бездомных собак. Она узнала, что он живет один после развода, и настояла, чтобы я пригласил его на ужин. Я пытался отговорить ее, поверьте. Человек вроде Коула не создан для семейных гостиных с цветочными обоями. И уж тем более не в тот вечер.
В морге пахло формалином и холодным металлом. Патологоанатом стянул резиновые перчатки и кивнул на тело, накрытое простыней до груди.
— Ее звали Дора Келли Лэнг, двадцать восемь лет. Отпечатки нашлись в базе — пара арестов за проституцию и хранение наркотиков. Смерть наступила от удушения, но перед этим ее долго держали на привязи, кололи ножом в живот и накачивали убойным коктейлем из кристаллического метамфетамина и ЛСД. Кто бы это ни сделал, он хотел, чтобы перед смертью она видела галлюцинации.
Вернувшись в участок в Лафайете, детективы застали у кабинета майора Кесады необычное оживление. По коридору в окружении свиты из трех человек в дорогих костюмах шел высокий, представительный мужчина с безупречной седой шевелюрой и мягкой, отеческой улыбкой.
Это был преподобный Билли Ли Таттл — двоюродный брат губернатора штата Эдвина Таттла, основатель целой сети религиозных школ и один из самых влиятельных проповедников на юге страны.
— Детективы Харт и Коул, — Кесада жестом подозвал их. Его тон был непривычно заискивающим. — Преподобный Таттл заехал выразить свою обеспокоенность этим ужасным преступлением в Ирате.
Таттл протянул Марти пухлую, ухоженную ладонь с золотым перстнем.
— Мы все молимся за вас, сынок. То, что произошло с этой несчастной женщиной — прямое свидетельство духовного упадка. На осквернение веры нельзя закрывать глаза. Мы с губернатором сейчас формируем специальную целевую группу по расследованию преступлений антихристианской направленности. Осквернение церквей, ритуальные убийства, жертвоприношения животных — все это звенья одной цепи.
Марти почтительно кивнул:
— Спасибо, преподобный. Мы делаем все возможное.
Раст стоял чуть поодаль, сунув одну руку в карман дешевого мешковатого пиджака, а другой прижимая к себе свой неизменный гроссбух. Он смотрел на пастора не мигая, словно изучал под микроскопом редкого паразита.
— Антихристианские преступления? — тихо переспросил Раст. — А что насчет просто человеческой жестокости, преподобный? Или если на трупе нет рогов, богу до него меньше дела?
Улыбка Таттла на секунду застыла, в его светлых глазах мелькнул холодный стальной отблеск, но он тут же справился с собой и мягко положил руку на плечо Кесады:
— Работа следователя накладывает тяжелый отпечаток на душу. Я понимаю ваш цинизм, детектив Коул. Надеюсь, мы сможем объединить наши усилия, когда целевая группа начнет работу.
Когда делегация удалилась, Кесада побагровел и прошипел сквозь зубы:
— Коул, еще одно такое слово при кузене губернатора, и ты будешь патрулировать болота на плоскодонке до самой пенсии! Ты меня понял?!
— Понял, майор, — безучастно ответил Раст и направился к своему столу, заваленному старыми папками.
Вечером того же дня Марти зажал Раста у выхода с парковки.
— Даже не вздумай слиться, Раст. Мэгги приготовила жаркое. Если я приду один, она с меня шкуру спустит. Заедешь на полчаса, выпьешь кофе, скажешь «спасибо» и поедешь к себе.
Раст потер переносицу. В его глазах читалась глухая, почти физическая боль.
— Сегодня плохой день, Марти. Правда. Давай в другой раз.
— Никаких «в другой раз». В семь часов. Адрес у тебя есть.
К семи часам Раст так и не смог заставить себя приехать трезвым. Память о маленькой девочке, выбежавшей на трехколесном велосипеде за поворот дороги прямо под колеса машины, жгла внутренности сильнее дешевого виски, который он опрокинул в придорожном баре. Купив по дороге чахлый букет цветов, он постучал в дверь аккуратного двухэтажного дома Хартов.
Открыла Мэгги Харт — красивая, живая женщина с теплыми карими глазами и мягкой улыбкой. Из глубины дома доносился детский смех: маленькие дочери Марти, Одри и Мэйси, носились по гостиной.
Как только Раст перешагнул порог и увидел девочек с куклами в руках, воздух словно выкачали из его легких. Он замер посреди коридора, неуклюже сжимая целлофановую обертку букета. От него отчетливо тянуло бурбоном.
Марти, вышедший из гостиной только в этот момент, мгновенно все понял и помрачнел. Он схватил Раста за локоть, но Мэгги мягко остановила мужа взглядом, забрала цветы и провела гостя на кухню, подальше от детских глаз.
— Простите, мэм, — глухо произнес Раст, опираясь руками о край кухонной стойки и глядя в пол. — Я не должен был пить. Я просто… не знал, как иначе сюда прийти. Марти не оставил мне выбора, а я не умею общаться с людьми.
Мэгги налила ему большую кружку крепкого черного кофе и поставила перед ним. В ее взгляде не было осуждения — только тихое женское понимание того, что перед ней стоит человек, разбитый изнутри вдребезги.
— Все в порядке, Раст. Марти бывает ужасно настойчивым, я знаю. Выпейте кофе. Вам не обязательно много говорить за столом.
За ужином Раст почти не притронулся к еде, но когда маленькая Одри спросила его, почему в его доме нет телевизора, он ответил с неожиданной мягкостью. А перед самым уходом, когда Марти уже заводил патрульную машину на подъездной дорожке — их срочно вызвали по новому следу, — Мэгги спросила Раста у крыльца, был ли он когда-нибудь женат.
— Был, — коротко ответил он, глядя в темноту улицы. — У нас была дочь. Потом ее не стало. И брак закончился. В этом вся суть, верно? Сначала ты любишь, потом платишь по счетам.
След привел их к бывшему мужу убитой — Чарли Лэнгу, который отбывал срок в исправительном центре округа. Чарли, худой, дерганый парень с бегающими глазками и редкой бородкой, сидел за решетчатым столом и нервно теребил край тюремной робы.
— Дора? Господи, да мы с ней не виделись кучу времени! — тараторил он, то и дело сглатывая. — Она совсем с катушек слетела в последнее время. Связалась с какими-то сектантами, несла бред про то, что собирается стать монахиней и что она встретила Короля.
Раст поднял глаза от блокнота:
— Какого еще короля, Чарли?
— Да почем я знаю! — развел руками заключенный. — Она звонила мне пару месяцев назад, под кайфом в хлам, и твердила про какой-то храм в лесу и про то, что за ней придет настоящий Король. Я ей сказал: «Детка, завязывай с химией», и повесил трубку!
Вернувшись в участок, Раст зарылся в архивные сводки за последние десять лет, пока Марти пытался вздремнуть за соседним столом. Раст искал не просто трупы — он искал исчезновения. Женщин и детей, растворившихся в топях прихода Вермилион и соседних округов, чьи дела местные шерифы списали на побеги из дома или утопление.
К утру он выудил тонкую, пожелтевшую папку, датированную тысяча девятьсот девяностым годом. Десятилетняя девочка по имени Мари Фонтено пропала со двора собственного дома. Дело вел тогдашний заместитель шерифа Вермилиона — Стив Джераси, который теперь работал в их же управлении в соседнем отделе.
Раст подошел к столу Джераси, где тот, вальяжно развалившись в кресле, пил газировку и травил байки с Бобби Лутцем.
— Джераси, — бросил Раст, швырнув папку ему на стол. — Мари Фонтено, девяностый год. Почему в деле нет ни одного протокола обхода соседей? Ты закрыл его через три дня, написав, что девочка уехала с биологическим отцом.
Джераси, коренастый детина с самодовольной ухмылкой, лениво покосился на папку:
— Слушай, Коул, я тогда делал то, что велел шериф Тед Чилдресс. Семейка там была — сплошной белый мусор. А что до вашей нынешней шлюхи с рогами на башке… ну, одним куском грязи на улице меньше, разве нет?
Он не успел договорить. Раст шагнул вперед, молниеносно перехватил Джераси за горло и со всей силы приложил его затылком о стену, а второй рукой отвесил ему хлесткую, унизительную пощечину открытой ладонью. В кабинете повисла мертвая тишина. Джераси схватился за кобуру, лицо его налилось багровой краской:
— Ты покойник, псих чертов! Я тебя урою!
Марти тут же вскочил между ними, отталкивая напарника за плечи:
— Остынь, Стив! Все, проехали! Коул, на выход, живо!
Через час они уже тряслись по разбитой гравийной дороге вглубь болотистых лесов, к дому дяди пропавшей девочки — Дэнни Фонтено.
Деревянный дом стоял на отшибе, наполовину поглощенный бурьяном и сыростью. Сам Дэнни Фонтено сидел в инвалидном кресле у окна — перекошенный после тяжелого инсульта старик, бывший бейсболист низшей лиги, который теперь мог только бессвязно мычать и пускать слюну, глядя в мутное стекло. Его сестра, присматривавшая за ним, качала головой:
— Мари просто испарилась со двора. Полиция тогда даже слушать нас не стала.
Пока Марти опрашивал женщину в доме, Раст вышел на задний двор. Там, через сетчатый забор, копался в моторе старого пикапа сосед. Протянув ему сигарету, Раст завел разговор о том лете девяностого года.
— Тогда тут еще одна девчонка бегала, соседская, — вспомнил старик, прикуривая. — Как-то раз прибежала из леса вся белая от страха. Кричала, что за ней гнался великан. Мы тогда подумали — детские выдумки, но наш шериф даже проверять не пошел.
— Как она описала этого великана? — тихо спросил Раст.
— Сказала, это было зеленоухое чудовище из спагетти, — усмехнулся сосед. — Ну, знаете, как дети говорят. Зеленые уши и лицо словно из макарон.
Раст медленно кивнул, поблагодарил соседа и повернулся к заросшему бурьяном краю участка Фонтено. Там, в тени кривых ветвей, стоял старый, почерневший от дождей дощатый сарайчик — детский игровой домик, в который никто не заглядывал уже пять лет.
Подойдя к нему, Раст опустился на одно колено. Дверца висела на одной ржавой петле. Внутри пахло плесенью, прелой листвой и паутиной. Нахмурившись, Раст достал из кармана ручку, поддел ею что-то в дальнем темном углу домика и осторожно вытянул на дневной свет.
На кончике ручки покачивалась маленькая треугольная решетка, сплетенная из сухих веточек и перевязанная гнилой бечевкой. Точно такая же «чертова сеть», какие висели на ветвях дуба над трупом Доры Лэнг.
— Марти! — негромко позвал Раст, не оборачиваясь, когда шаги напарника зашуршали по высокой траве позади него. — Поди сюда. У нас тут кое-что есть.
В две тысячи двенадцатом году часы на стене комнаты для допросов пробили полдень.
Растин Коул потушил очередной окурок в переполненной пепельнице, откинулся на спинку металлического стула и посмотрел прямо в глаза Томасу Папании и Мейнарду Гилбо.
— Сегодня четверг, — произнес он сухо. — По четвергам после полудня я начинаю пить. Если вы хотите, чтобы я продолжал говорить, один из вас сейчас пойдет и купит мне упаковку пива Lone Star. Ничего особенного, но сгодится. И вы не должны меня перебивать.
Папания и Гилбо переглянулись. Нарушать протокол допроса было нельзя, но перед ними сидел не подозреваемый с улицы, а бывший детектив убойного отдела, который в любой момент мог просто встать и уйти. Спустя десять минут на столе перед Растом стояла картонная упаковка из шести жестяных банок Lone Star.
Раст с шипением открыл первую банку, сделал долгий, жадный глоток, вытер губы тыльной стороной ладони и снова посмотрел на следователей.
— Итак, джентльмены. Хватит водить меня за нос рассказами про сгоревшие в урагане архивы. Вы копаете под меня? Или под Марти? Зачем вам сдалась Дора Лэнг спустя семнадцать лет?
Гилбо медленно потянулся к кожаному портфелю, стоявшему у ножки стола, расстегнул молнию и достал плотную картонную папку. Папания взял из нее несколько глянцевых фотографий и молча разложил их перед Коулом, прямо поверх рассыпанного табачного пепла.
На снимках, сделанных у берега озера в Лейк-Чарльз всего несколько дней назад, была запечатлена обнаженная мертвая женщина. Ее поза, характерные следы связывания и венец из ветвистых оленьих рогов в точности повторяли то, что Раст и Марти увидели под одиноким дубом в январе девяносто пятого.
— Мы изучили все детали, Раст, — тихо сказал Папания, внимательно следя за каждым движением мускулов на лице бывшего детектива. — Почерк идентичен. Вплоть до мелочей. Но скажи нам одну вещь… Как это возможно, если вы с Марти Хартом поймали его в девяносто пятом году?
Раст долго смотрел на фотографии. Его лицо оставалось каменным, только пальцы медленно, с сухим металлическим хрустом смяли пустую банку из-под пива. Он поднял тяжелый, немигающий взгляд на двух детективов, и в полумраке допросной его голос прозвучал как приговор:
— Тогда начинайте задавать правильные чертовы вопросы.
