Реджи Леду родился в 1955 году в крошечном городке Галлиано, зажатом между болотами и морем, в семье, где слова были редкими, а удары — частыми. Его отец, Марсель Леду, работал на нефтяных вышках — когда работа была, — а когда её не было, пил дешёвое виски на крыльце своего покосившегося дома и смотрел на дорогу так, словно ждал кого-то, кто никогда не придёт. Мать, Иветт, была женщиной с потухшими глазами и вечным синяком на скуле, которая научилась двигаться бесшумно, чтобы не тревожить мужа. Реджи был пятым ребёнком, но трое его старших братьев умерли в младенчестве, а четвёртый, Люсьен, сбежал из дома в шестнадцать и больше не вернулся. Так что рос Реджи в тишине, нарушаемой лишь пьяным бормотанием отца да ветром, который завывал в камышах.
С ранних лет он понял, что мир устроен просто: есть сильные, которые берут, и слабые, которые отдают. Его отец был сильным — во всяком случае, в стенах их дома. Реджи помнил, как прятался под столом, когда отец возвращался с работы (или из бара), и слушал, как мать плачет в другой комнате. Он ненавидел отца, но ещё больше ненавидел мать за то, что она терпела. В детстве он мечтал сбежать, как Люсьен, но куда? Мир за пределами Галлиано казался ему таким же мрачным, как и сам городок.
В школе Реджи не блистал. Он был крупным для своего возраста, но медлительным, и учителя считали его туповатым. На самом деле он просто не видел смысла в учёбе. Буквы и цифры казались ему такими же бесполезными, как молитвы, которые мать шептала по вечерам. Он верил только в то, что можно потрогать руками: в боль, в страх, в силу. Первый раз он ударил человека в двенадцать лет — это был соседский мальчишка, который посмеялся над его рваной рубашкой. Реджи сбил его с ног одним ударом и долго пинал, пока не подоспели взрослые. Его не наказали — в Галлиано на такие вещи смотрели сквозь пальцы, — но с тех пор соседские дети обходили его стороной.
В пятнадцать он бросил школу и пошёл работать на консервный завод, где пахло тухлой рыбой и соляркой. Работа была тяжёлой, но Реджи нравилось чувствовать, как мышцы наливаются усталостью. Это отвлекало от мыслей. По вечерам он пил с парнями постарше и слушал их разговоры о том, что мир прогнил, что власть захватили богатые ублюдки, а простому человеку остаётся только брать своё силой. Эти слова ложились на благодатную почву. Реджи и сам чувствовал, что жизнь ему что-то задолжала.
Первый раз он попал в тюрьму в девятнадцать — за драку, которая закончилась переломом челюсти у противника. Дали условно, но через год он снова оказался за решёткой, на этот раз за кражу. А потом ещё раз. И ещё. Тюрьма «Ангола», куда его отправили на три года за сбыт наркотиков, стала для него чем-то вроде университета. Там он научился главному: одиночка не выживает, нужны связи. И он начал их налаживать.
В «Анголе» он познакомился с человеком по имени Джим Лэнг. Тот сидел за мошенничество, был худым, нервным и постоянно говорил о своей бывшей жене — «суке Доре», как он её называл. Лэнг рассказывал, что она была странной, что верила в какие-то сны, что ходила в церковь, где «творилась какая-то хрень». Реджи слушал вполуха — его не интересовали женские фантазии. Но позже, когда они с Лэнгом оказались в одной камере и длинными ночами разговаривали обо всём подряд, тот показал ему фотографию. Дора была красива — не той яркой, вызывающей красотой, что бросается в глаза, а тихой, почти прозрачной. У неё были тёмные волосы и глаза, которые, казалось, смотрели сквозь тебя.
— Она странная, — повторил Лэнг, пряча фото. — Говорит с духами. Или ей так кажется. Но она знает вещи. Вещи, которые не должна знать.
— Какие вещи? — спросил Реджи.
— О людях. О том, что с ними будет. Она предсказала смерть моей матери. За месяц до того, как та слегла.
Реджи запомнил это. Не потому, что поверил в пророчества, а потому, что в его голове начала складываться картина. Дора Лэнг была не просто женщиной. Она была дверью. И эту дверь можно было открыть.
После освобождения Реджи недолго пробыл на свободе. Он попытался вернуться в Галлиано, но матери уже не было в живых, а отец спился окончательно. Дом, в котором он вырос, стоял заколоченный, и ветер гулял в пустых комнатах. Реджи переночевал на крыльце, а наутро ушёл. Он отправился в болота — туда, где, по слухам, можно было скрыться от закона и найти людей, которые не задают лишних вопросов.
В болотах, в заброшенном охотничьем лагере у озера Сальвадор, он познакомился с человеком по имени Эррол Чайлдресс. Эррол был странным: высокий, нескладный, с длинными руками и лицом, изрытым оспинами. Он двигался медленно, говорил тихо, но от него веяло такой силой, что Реджи сразу понял: этот человек не прост. Эррол привёл его в лагерь, где жили ещё несколько человек — мужчины и женщины, все с потухшими глазами, но с тем же странным огоньком, который Реджи видел у самого Эррола. Они называли себя «детьми Короля» и говорили о вещах, которые поначалу казались Реджи бредом: о Каркозе, о спиралях, о том, что смерть — это не конец, а переход.
Но чем больше он слушал, тем больше понимал, что это не просто слова. В этом была система. Эррол показывал ему старые книги с рисунками — теми самыми спиралями и фигурами в капюшонах. Рассказывал о ритуалах, которые проводились в этих краях десятилетиями. И постепенно Реджи осознавал: он попал куда нужно. Здесь, в этом странном сообществе, он мог стать кем-то большим, чем просто уголовник с консервного завода.
Первое время он выполнял чёрную работу: охотился, таскал дрова, стоял на стрёме. Но потом Эррол начал давать ему более важные поручения. Реджи должен был находить «невест» — женщин, которые подходили для ритуалов. Эррол объяснил ему, что не каждая женщина годится на эту роль. Нужна особая — та, в ком есть «искра». И Реджи, сам того не сознавая, стал охотником на людей.
Он вспомнил Дору Лэнг. Её фотография, которую показывал Джим, стояла у него перед глазами. Он знал, что Дора живёт где-то в Эрате, работает официанткой и ходит в церковь. И однажды он отправился туда, чтобы увидеть её своими глазами.
Он нашёл её легко. Дора действительно работала в придорожном кафе, и когда Реджи впервые вошёл туда и сел за столик в углу, она обслужила его с той же вежливой улыбкой, с какой обслуживала всех. Но когда их глаза встретились, Реджи увидел то, что искал. Она знала. Не его конкретно, но она чувствовала, что он не случайный посетитель. Она напряглась, её рука чуть дрогнула, и кофе, который она наливала, пролился на стойку.
— Извините, — прошептала она, отводя взгляд.
— Ничего страшного, — ответил Реджи и улыбнулся — той самой улыбкой, которую он репетировал перед зеркалом. Спокойной, почти доброй.
С тех пор он начал следить за ней. Узнал её расписание, её привычки, её маршруты. Выяснил, что она живёт одна в маленькой квартирке над аптекой и что по вечерам она ходит в церковь — ту самую, о которой говорил Джим. Реджи несколько раз видел её там: она стояла на коленях в пустом зале и шептала молитвы, а её лицо было одновременно отрешённым и испуганным. В эти моменты она казалась ему не просто женщиной, а существом из другого мира — хрупким, светящимся, готовым вот-вот рассыпаться.
Он рассказал о ней Эрролу. Тот долго слушал, а потом сказал:
— Эта подходит. Но она должна прийти добровольно. Таков ритуал. Ты должен её подготовить.
— Как?
— Дай ей знаки. Пусть она увидит сны. Пусть она почувствует, что за ней наблюдают. Но не трогай её. Пока.
Реджи начал действовать. Он оставлял странные предметы у дверей её квартиры: пучки сухих трав, перевязанные бечёвкой; камешки с нарисованными спиралями; мёртвых птиц, аккуратно уложенных на пороге. Он стоял под её окном по ночам, просто стоял и смотрел, как колышется занавеска. Он знал, что она его видит. Знал, что она боится. И это возбуждало его сильнее, чем что-либо в его жизни. Это была власть. Настоящая, абсолютная.
Однажды вечером, когда она вышла из церкви, он подошёл к ней впервые. Просто пошёл рядом, не говоря ни слова. Она ускорила шаг, но не побежала. Он свернул в переулок и исчез. Этого было достаточно. Теперь она знала, что он реален.
Через несколько дней он похитил её — не для себя, а для ритуала. Они с Эрролом и ещё двумя людьми из лагеря ждали её у дома поздней ночью. Когда она вышла — наверное, хотела позвать на помощь, — Реджи схватил её. Она закричала, но он зажал ей рот ладонью, чувствуя, как бьётся её сердце — быстро-быстро, словно пойманная птица. Они связали её и увезли в болота.
То, что произошло дальше, Реджи запомнил плохо — не потому, что был пьян или под наркотиками, а потому, что сам ритуал был как сон. Эррол читал заклинания на языке, которого никто из них не знал, но который казался древним, как сама земля. Дора стояла на коленях в центре поля, в белом платье, с короной из оленьих рогов на голове. Её глаза были открыты, но она не кричала. Она улыбалась. И когда Эррол затянул последнюю петлю на её горле, она не сопротивлялась. Она приняла это. И в этот момент Реджи понял, что он — часть чего-то невероятного. Что он не просто убийца. Он жрец. Служитель.
После смерти Доры Леду снова исчез в болотах. Он чувствовал, что полиция идёт по следу, но не боялся. У него была защита — не только оружие, но и вера в то, что Король хранит его. Он продолжал жить в лагере, выполнять поручения Эррола и участвовать в новых ритуалах. С каждым разом тьма внутри него росла, но он не замечал этого. Или не хотел замечать.
Детективы Раст Коул и Марти Харт выследили его в 1995 году. Реджи знал, что они идут — такие вести быстро разносятся по болотам. Но он был готов. Когда вертолёты загудели над кронами кипарисов и спецназ начал прочёсывать камыши, он спрятался в старой хижине на курьих ножках, где хранил оружие и запасы. Он мог бы бежать дальше, в глубь болот, где его никто не нашёл бы. Но он решил остаться.
Почему? Может быть, потому что устал бегать. Может быть, потому что знал: Король не оставит его. Или, может быть, ему просто хотелось увидеть их лица — лица тех, кто пытался его поймать.
Когда Раст Коул вошёл в его хижину, Реджи сидел за столом и спокойно курил. Коул смотрел на него холодными, ничего не выражающими глазами, и в этом взгляде Реджи увидел что-то знакомое. Что-то, что он видел в зеркале. Пустоту.
— Ты Реджи Леду? — спросил Коул.
— Допустим, — ответил он, выпуская дым.
— Ты арестован.
Реджи улыбнулся и медленно потушил сигарету. Потом, одним резким движением, выхватил из-под стола дробовик. Выстрел прогремел, но Коул был быстрее — он пригнулся, и дробь ушла в стену. Второй выстрел Реджи сделать не успел. Детектив набросился на него, выбил оружие и, не дав опомниться, защёлкнул наручники.
Когда его выводили из хижины, он увидел второго детектива — Харта. Тот стоял у края болота, бледный, с трясущимися руками. Реджи усмехнулся. Эти люди думали, что победили. Они не знали, что Король уже здесь. Что Каркоза уже рядом. Что спираль не остановить.
Его отвезли в участок и допрашивали несколько часов, но он молчал. Он знал, что Эррол и другие ещё на свободе, и этого было достаточно. Когда поздно вечером дверь камеры открылась и на пороге возник человек в плаще с капюшоном, Реджи даже не удивился.
— Ты хорошо поработал, — сказал человек, и его голос был похож на шелест камыша. — Король доволен. Но ты знаешь слишком много.
Реджи хотел ответить, но не успел. Нож вошёл ему в горло быстро и безболезненно. Последнее, что он увидел, было жёлтое небо. И трон. И фигура на троне, протягивающая к нему руки.
Он умер с улыбкой. Потому что знал: он идёт домой.
Так закончилась жизнь Реджи Леду — человека, который родился в грязи, вырос в страхе и нашёл себя в служении тьме. Его тело нашли утром в камере, и коронер записал причину смерти как «самоубийство», хотя ни один здравомыслящий человек не поверил бы в это. Но в архивах так и осталось: Реджи Леду, серийный убийца и насильник, покончил с собой в тюремной камере. Конец.
Но те, кто знал правду, понимали: это не конец. Это только начало. Потому что время — это плоский круг, и всё, что случилось однажды, случится снова. Так говорил Эррол. Так говорил Король. И Реджи знал, что это правда. Единственная правда, которая имеет значение.
