Периметр
Сумерки слипались, как клейкая лента на старых коробках. Трава стояла по колено и шуршала неохотно, будто не верила, что под таким небом еще можно расти. Я шел вдоль забора, где согнутые прутья торчали, как ржавые ребра, и прислушивался к звуку собственных шагов. Слева, в ложбине, болотные огни жили своей жизнью, света от них было мало, но они подсвечивали силовой кабель, который тянулся к холму и исчезал в насыпи. Там был бункер, вросший в землю, и ворон, усевшийся на крышку люка, словно печать на конверте.
Я знал это место по картам и чужим рассказам, но чужие слова редко совпадают с тем, что видишь сам. Воздух пах набухшим железом и мокрым графитом. Гайка под ногой щелкнула, подскочила и покатилась, разбежавшись от ботинка, будто у нее появились свои планы. Сверху на меня посматривала одинокая антенна, накренившись и уцепившись за небо остатком жестяной ладони. Это была окраина того, о чем столько шептались у костров. Я думал, что у меня все под контролем, что рюкзак собран, пути отхода намечены, а голова ясная, как стеклянная банка в магазине посуды. От этих мыслей было смешно и тревожно, как от невовремя рассказанного анекдота.
В брезентовом мешке, между тетрадью и флягой, лежала старая катушка. Пластик на боках мутнел, витки пленки местами слежались. Если прислушаться, когда вокруг совсем тихо, казалось, что она шепчет. Я нашел ее в подвале заброшенного клуба, закатанную в пыль и проволоку. На коробке почерк, который я узнал сразу, хотя не видел его десять лет. Сжатые, решительные строки: «Сеанс 47. Архив X18». Под это подпадал слишком широкий круг предположений, и мне не нравилось ни одно.
Колючая проволока лезла в рукава, но я не ругался. На бетонной плите у люка было что-то нарисовано мелом: круг, пересеченный квадратной решеткой. Я прикоснулся пальцем, меловая пыль осталась, как напоминание, что здесь кто-то недавно был. Ворон переступил с лапки на лапку и наклонил голову, глядя на меня вышитым глазом. Я снял перчатку, зацепил петлю, потянул. Крышка поддалась не сразу. Металл визгнул, и в этот звук вплелась пульсация, будто изнутри работал далекого вида насос. Мотор гудел ровно, старчески уверенно. Дверь поддалась, и изнутри выдохнуло сиреневой, пыльной прохладой. Меня обволок запах машинного масла, стершейся краски и неясной химии, которой сюда плеснули когда-то с избытком.
Внизу, в темноте, сходили с ума ступени. Я включил фонарь и свет лег по бетонным ступеням, как вода. В глубине мигнул тусклый индикатор, кто-то оставил питание включенным. Я ощупал нащупанную недавно тряпку в кармане, развернул ее и увидел мел. Белый, ломкий, чуть влажный. Мне нравилось оставлять отметки. Если память даст сбой, меловая линия на стене скажет правду. Так я спускался, ступень за ступенью, и считал вслух, чтобы не слушать то, что начиналось за спиной, как бывает, когда на чердаке кошки.
Спуск
В коридоре пахло, как в школьной химлаборатории после контрольной, когда кто-то пролил что-то едкое, и учительница открыла все окна. Только здесь окно было одно, да и то в потолке, закрыто слоем бетона и ржавой сеткой. Лампочки по борту мигали вразнобой. Провода тянулись вдоль стен, как нервы у живого. В двух шагах от меня лежала табличка на английском и русском. Она потеряла две буквы в слове «Автоматический». Под стеклом дрожали цифры. Система еще жила, хоть и на последних оборотах.
Я оставил первую меловую черту у уголка стены и повернул направо. Здесь было чуть теплее. Лампа без плафона, вмятая, обросла паутиной, и где-то в ней застряло крыло ночной бабочки. Лист с номерами помещений висел под углом. Никакого упоминания о секретном крыле. Только архивы, хранилища, два зала и операторская. Мне хотелось смеяться от этой простоты. Потому что правда не клеилась к таким словам, как муха к стеклу. Я шел дальше, глотая пыль, и фонарь ловил странные разводы в воздухе. Пыль будто бы вибрировала, как если включили басовую колонку в соседней комнате. Я остановился и прислушался. Базовый гул повторял мой пульс, только сдвинутый на ощутимую секунду назад.
Лестница уходила вниз еще на два пролета. Я остановился между площадками и поднял глаза. Вверху было темнее, чем следовало. Свет от фонаря расползался пузыриками, как бензин на лужах. Внизу звуки становились гуще. Я отбил носком ступень и услышал, как глубина отвечает, неохотно, усталым ухом. На перилах была лента изоляции, кто-то обмотал ее поверх старой, оставил зубчатый край. Это след недавний. От этого захотелось говорить тише и ступать мягче.
Комната с номером 17 встретила меня шкафами. Каждый дверец был вдавлен ладонью, как если бы в них пытались войти, не открывая. На полу, у стены, валялись наушники для прослушивания записей, накладки потрескались. Я поднял их. Они действительно еще работали, только без звука, значит внутри где-то замкнуло. Я положил их на место, как оставляют ключи на столе больничной сестры.
Левее была дверь с круглым смотровым глазком. Под смотровым рядом некогда был висел замок. Его срезали. Дверь снова закрыли, но плохо. Я толкнул. Она пошевелилась и отступила. За ней коридор шире, свет тусклее, потолок выше. В воздухе висела тонкая тень, которую я не мог поймать взглядом. Там была тишина, густая, прилипчивая. Я услышал, как чиркнул на запястье браслет. На коже выступил холодный пот. Я сказал себе, что это нормально, потому что это всегда происходит в таких местах, и пошел.
Записи
Операторская выглядела проще всего. Пульт, две стойки с аппаратурой, смятый стул с отломанной спинкой. На полке лежала пыльная чашка с накипью по краю, и в ней было три окаменевших чайных листка. Электронный осциллограф еле дышал. Индикатор выглядел, как глаз старого кота. Я провел пальцем по кнопкам. Часть панели реагировала, часть нет. В разъеме лежала гибкая плата с надписью «Сигнал F». Под ней табличка с перечнем сеансов и фамилий. Я поднял же взгляд и увидел зеркало в раме. Оно висело неровно. Раньше я не любил зеркала. После катушки я стал их избегать. Но здесь было по-другому. В этом зеркале поверхность прыгала едва заметно, как дыхание. Когда я подошел ближе, понял, что это не стекло. Это прозрачная пластина над слоем тонкой пленки, по которой шло что-то, похожее на жидкий свет. В углу аккуратно стояла подпись. «Лаборатория X18. Протокол наблюдения 2А».
Этот шрифт я узнал даже не глазами. Он щелкнул в голове, как капля масла на сковороде. Я вспоминал кухонные листки с формулами, которые отец оставлял на столе. Тот же сдержанный наклон, те же заглавные буквы. Он чего-то искал всю жизнь. Я не всегда понимал что. Впадал в эту погоню глубже, чем позволяли ему силы. Иногда исчезал на три дня, приходил, бледный, пахнущий кислотой и табаком. «Это близко», говорил он тогда, и в голосе тяжелый хрип начинал дрожать, как от простуды. После катушки, где в микротресках записался его голос, все встало на ребро. Я один раз отмотал пленку до середины и услышал фразу. «Присвоен номер…». Он кашлянул. «X18». А потом долго молчал, будто смотрел на далекий берег.
Внизу панели нашлись кассетные карманы. Один пустой, второй полный. Надпись: «47. Суточный цикл, изображение». Я вставил ее в разъем, провел рукоять, аппарат пожевал ленту, щелкнул, экран в рамке на стене ожил. Сначала были серые квадраты, потом они сложились в комнату. На экране смотровая с деревянным столом, на нем металлическая клетка, рядом человек в халате. Волосы собраны в хвост, голос глуховатый. Он читал текст, я разбирал одно слово из трех, но смысл был понятен. Они проверяли реакцию чего-то на частотный шум. За стеклом клетки появилась рука. Она выглядела как рука подростка. Человек в халате обратился к ней по имени, но звук утонул в общем дребезге. Я отодвинулся, потом приблизился опять, словно разглядывал насекомое под стеклом.
Когда запись дернулась и появилась пустая полоска, я остановил и вытащил кассету. В руке она стала теплее. Я отложил ее в сторону, и вдруг по полу пробежала тонкая вибрация, как будто в соседней комнате опрокинули ведро с водой. Пыль отряхнулась с карниза. Где-то глубоко, не в коридоре, а под ним, откликнулась низкая ходовая частота. Я понял, что подо мной несколько уровней и что эта вибрация была не случайной. Я собрал кассеты, которые лежали кучей, наскоро разложил их по цифрам, и в этот момент у двери послышалось легкое постукивание.
Я замер. Стучу я, когда хочу успокоить себя. Здесь это делал кто-то другой. Трижды, с паузами. Я медленно подошел к дверному проему и выглянул. Коридор был пуст, только мягкие тени у потолка плавали, как рыбы в темной воде. Я сделал шаг, другой. Тени будто бы надвинулись и тут же отпрянули. Это не было ничьим шагом. Это работало что-то, что пыталось настроиться. Я вернулся в операторскую, взял мел, сделал символ на косяке. Круг с коротким хвостиком. Внутри коридор было бы легко потерять, если начнется игра света. Мне хотелось, чтобы любая линия, которую я оставлял, возвращала мне берег.
Машинный зал
Ключ для ламелей я нашел в ящике с инструментом. Раньше я любил механизмы, потому что в них справедливость проще. Есть причина и есть следствие, как шарики в колышущейся игрушке на столе. Здесь процессорный шкаф гудел с вялым упрямством. Пахло пылью и старым лаком, руки проваливались в паутину. На стене висел план залов, на нем кружками отмечены резервуары, а от них стрелочки к измерительным постам. Внизу четыре квадратных символа с подписью «Ядро поля». Рядом карандашом приписано: «заглушено». Линии шли, как кровеносные сосуды, и я понимал, что где-то глубже есть большая дверь и за ней то, ради чего кто-то из моих когда-то потерял голос.
Коридор уходил вниз, как чешуйчатая змея. Лифта не было, шахта зияла темнотой, винтовая лестница дрожала под ногой. Я облокотился на поручень, он обидно заскрипел. Кажется, кто-то незадолго до меня открывал ту же ручку шлюза. Моя ладонь легла на отполированную чужими пальцами латунь. Запах здесь изменился. Стал суше, резче. Летучие духи старых кислот уступили место чистому озону. Под подошвами стало поколачивать, как если бы землю снизу гладили ладонью и маячили пальцами. Там что-то жило и вспоминало.
Дверь в зал тяжело и глупо улыбалась своей красной покраской. Я нашел рукоять, нагнулся, поддел защелку ломом из кладовой. Она поддалась сразу, давно хотела сдаться. Зал молчал. Высокий, гулкий, с колоннами на манер склада. По углам стояли силовые ящики, каждый с личной лампочкой, как у кроватей в общежитии. В центре, на круглом основании, крепилась конструкция, похожая на игрушку с тонкими прутьями и шарами, но в десять метров высотой. Кольца, переплетенные напряженно, как руки людей, вырванных из танца. Между ними висела еще одна вещь, как капля чернил в воде. Она поблескивала мягко и настойчиво.
Я подошел к пульту. Он был придуман, чтобы им пользовались. Две рукояти, три тумблера, диски с замерами, фиксатор для пачки бумаг. На столе валялся карандаш, сломанный пополам, как подбородок. Внизу, у ног, лежал рюкзак с оторванной лямкой. Чужой, но знакомый. На боковой стенке маркером выведено: «Т». Я нагнулся, опрокинул его на бок. Выпали две пластины с медными контактами и кусок ткани, густо исписанный. Я разровнял его, как полотно, и уткнулся глазами в тесный, систематичный почерк. «Протокол затухания. Пороговая частота. Цикл 12. Ошибка закладки. Человек возвращен». Дальше настроение текста менялось. Исписанные строчки становились короче, почерк давил на бумагу. «Не возвращен. Не один. Эффект наложения». Я отложил ткань, она пахла пылью и уксусом, и волосы на затылке стали тонкими иголками.
Кольца в центре зала по-прежнему тихо плыли, как будто кто-то слегка качал их снизу. Внутри переливалась капля. Она была не черная и не серая, скорее всех цветов сразу, но каждое по очереди. Когда я глядел прямо, ничего определенного не было видно. Если сдвинуть взгляд на крошечный градус в сторону, внутри начало рябить. Как в тот раз, когда на реке мы смотрели на воду и замечали глубже не камни, а воронки вокруг них. Я протянул руку настолько, насколько позволял здоровый смысл, и почувствовал не тепло и не холод. Скорее легкое отсутствие. Как если подушку рядом сделали тоньше, но ты еще не успел это осознать.
Рядом на стенде стоял ящик с металлическими карточками. На каждой из них штамп. «Сеанс 3. Эхо». «Сеанс 9. Память». «Сеанс 21. Возврат». Я взял одну и вставил в паз. Панель ответила ожогом желтых индикаторов. Гул поднялся на октаву выше. Ничего снаружи не изменилось, зато внутри у меня что-то совпало с чем-то из чужой жизни. Я на секунду оказался на лестнице в нашем старом доме. На втором этаже пахло подъездной сыростью, краской и капустой от соседей. Холодные перила липли к ладони. Отец стоял у окна и прижимал к стеклу лоб. Я видел его ухо, как через воду. Потом щелкнуло и реальность выкинула меня обратно, как случайную рыбешку на берег. Я отшатнулся, уперся ладонью в железо и почувствовал утыкание сварного шва в кожу.
Свидетели
В другой двери, с левой стороны от пульта, обнаружился короткий проход. В нем пахло живой тканью. Так пахнут куртки, которые сушат у печки. Проход вел в узкую комнату с безопасной лампой и кушеткой. Под полкой лежал портфель. Кожа на нем облупилась, ручка треснула, как стариковское запястье, но замок держал. Я взял пассатижи, выкрутил ось. Внутри были папки, аккуратно перевязанные бечевкой. Между листами прятался снимок. На нем мужчина и мальчик. Мужчина улыбался криво, глаза залиты светом, поэтому казались светлее собственных радужек. Мальчишка держал руками стеклянную банку. В ней плавала черная рыбка. Значит, отец все-таки заглядывал сюда не как гость. Я положил снимок обратно. На ощупь он был теплее воздуха.
Листы в папках пахли аптекой. Я прочитал вслух несколько строк, чтобы услышать свой голос рядом с чужими буквами. «Перенос фазы из узла наблюдения в узел генерации подтвержден. Границы наложения плавают от 9 до 16 секунд. Человек воспринимает собственное прошлое как поток, а не как кадр». Дальше пошли имена. Я быстро и с чувством вины пробежал по ним. Некоторые мне ничего не сказали. На другом листе фамилии сопровождались пометками. «Реакция сильная, есть отставание», «не допускается», «отклонить». Пару фамилий я точно знал. Эти люди были у нас дома. Пили чай на кухне, спорили, настаивали, что хватит уже проверять то же самое, что пора включать не только наблюдательный контур, но и возвратный. Отец слушал, кивал, молчал. Потом звонил по ночам кому-то и повторял только одно слово. «Рано». Значит, все было подключено к тому, что лежало у меня в рюкзаке. Катушка. Запись голоса, странно ровного и вдруг сорванного в середине фразы.
Я поймал себя на мысли, что давно не прислушивался к внешним звукам. Шум из зала продолжал держаться одной и той же линией. Вода капала. Вдалеке проехал лифт, хотя я не видел, где мог скрываться его шахта. Я вышел снова к пульту и услышал тихий, вполне человеческий кашель. Не изнутри себя, а из коридора. Кашель повторился, стал ближе, и я понял, что это не память шутит, а кто-то идет. Я выключил подсветку пульта, спрятался за стойку. Тень прошла через зал, не боясь света. Это была женщина, средних лет, с короткими рыжими волосами. Она держала в руках стеклянную бутылку с мутной жидкостью. На поясе у нее висел ключ в полосатой тряпочке. Она прошла мимо, как будто я был стеной. И исчезла за дверью, которой, как я думал, не было. Я вскочил, кинулся следом, но на месте проема была только сплошная бетонная шишка. Я ударил по ней ладонью. Ничего. От ступни отозвалось пустотой. Меня захлестнула дрожь. Я вернулся к пульту, потому что когда внутри начинает класться лед, нужно сделать понятное движение рукой, чтобы вернуть себя на поверхность.
Ядро
Среди карточек, что я уже перетасовал, лежала особенная. На ней сквозь лак прорезана черта. На обороте рукописная пометка. «Чужой сеанс. Неподтвержден». Я засунул ее туда, куда не стоило, но сделал это быстро, пока внутренняя рука не успела дернуть меня за воротник. Панель ухнула, как пустой бак. Кольца в центре ожили. Гул стал разговором. Это был не человеческий язык, но он не был и просто тональным полем. Скорее сразу всеми языками сразу и ни одним по отдельности. Сухие волоски на руке стали тянуться куда-то вверх, будто им позвали старого друга. Я понял, что если не начну управлять тем, что происходит, меня вынесет в первый поплывший поток и размелет об столбы.
Рукояти слушались меня лучше, чем я ожидал. Внутри у меня было ощущение, что это как велосипед, на который однажды сел в детстве. Не забудешь. Кольца пошли быстрее, в их чередовании родилась замысловатая вязь. Я глянул на индикаторы. Они показывали неизбежное. График входной фазы плясал и успокаивался у края. По полу потянуло свежестью, как бывает в грозе, когда еще ни одной капли не падало, а воздух уже мокрый. В центре, вместо капли, появилась плоскость. Она была не как экран, на ней не было зерна. Скорее тот случай, когда смотришь на гладкий лед и не видишь под ним ни пузырьков, ни застывших веточек травы.
На этой плоскости какой-то силой собирались линии. Я узнал угол нашей кухни. Ахающе открытую дверцу холодильника. И телефон, висевший рядом на гвозде. Внутри изображения, без звука, зазвонил звонок. Я привстал, как идиот. Потом понял, что это воспроизводится не в моей голове. Это было снаружи, в устройстве. Оно показывало мне часть моей памяти, и эта память не была моим частным переживанием. Она была процедурой. Это было в списках. Кто-то собрал чужие воспоминания в одну стойку, как слайды для проектора. Я протянул руку, потому что невозможно было не попробовать. На пальцы лег холод не от плоскости, а от того телефона из прошлого, будто он висел на дешевой пластмассовой ручке у меня перед носом. Я не касался его двадцать лет. А теперь он был здесь.
Звонок оборвался. Изображение легло складкой, плавно разрезалось на две половины, которые уехали в разные стороны. На мгновение я увидел себя в спальне. Я сидел на ковре и вырезал ножом из деревянной дощечки кораблик. По спине бежали мурашки, как по мелкому хребту. Потом узкая полоска стала темнее. На ней, словно в зашитой ранке, пробежала надпись. Я не успел прочесть ее целиком. «…люция». И дата. Та самая, что стояла на катушке. Волна прокатилась по полу и уткнулась в стену, как собака в ногу хозяина. Я отскочил, будто кто-то ударил по полу палкой.
Я дернул рукоять назад. Панель вздохнула, будто из нее вынули лопатку. Кольца замедлились, пластины на пульте погасли. Сердце билось под горлом, как кулак в дверу. Я обошел зал по кругу, проверил то, что можно было проверить. Я вытащил карточку. Медь на ней была теплая. В углу зала, возле стойки с маркировкой «Т4», впервые заметил люк. Он был вмазан в пол, почти вровень с плитами. Ручка поговевала. Я дотянулся до нее, открыл. Под ней темнота плотная, как мед. Оттуда шел воздух. Он был страшный ничем. Полный вкусной пустоты.
Я вернулся к столу, взял фонарь, привязал его к ремню, чтобы не уронить, и полез в люк. Металлическая лестница была сухой, как кость. Она шуршала под моим весом. Я спускался шагов пятнадцать, потом колено уткнулось в пол. Комната оказалась небольшой. Я понял это больше кожей, чем глазами. Свет резал углы, не хотел расставаться с тенью. На стене висели три металлические таблички. Ниже стояли колбы с густой жидкостью. На крышке одной из них кто-то выцарапал ногтем слово. Я присмотрелся и прочитал, сначала не веря, потом соглашаюсь поневоле. «Дом». Внутри на глубине трех пальцев от крышки шевелилось что-то темное. Я вспомнил банку с черной рыбкой на фото и закусил губу.
Порог
Дальше случилось то, что обожают предсмертные рассказы. Я увидел, как открывается входная дверь в зал. Увидел самого себя, как тень. Только я стоял на ступенях наверху, в руках у меня был не фонарь, а моток провода. Я пошевелил плечом. Тень вверху сделала то же самое с опозданием. Это не была видеозадержка. Это было то, как наложились два прохода из разных сторон некой петли. Я стоял внизу и смотрел на того же себя наверху, и был абсолютной уверен, что там вместо меня мог быть кто угодно. Что эти проходы сочленялись тысячью таких маленьких щелей. Я вспомнил слова на плотной ткани из рюкзака: эффект наложения.
Я догадался, что делать. Медленно, как в морозную воду, вылез из люка и бросился к пульту. Пальцы не слушались. Тело было как мокрая куртка. Я нашел первую рукоять, вторую, сбил с места фиксаторы. В голове было пусто и светло, как у сгоревшей лампы. В зал вошел я-из-другой-точки. Его ботинки оставляли те же следы. Он глянул мимо меня, как чужой человек, пригнулся к своему пульту, которого у него, возможно, оттуда не было. Мы были, как два музыканта, подошедшие одновременно к одному и тому же инструменту с разных концов сцены. Я выдохнул, почувствовал, что у меня, как у ребенка, радуется желудок, будто вот сейчас получится конфета. Я положил руку на панель. Кольца в центре вздрогнули и на секунду остановились. Зал снова стал залом, состоящим из бетона и шума.
Из-за колонны выполз звук, не похожий ни на что живое. Если бы музыка могла треснуть пополам, это был бы такой звук. Тень наверху повернула голову ко мне. Я увидел свои же глаза, загнанные до белка, как у бегуна, который споткнулся у финишной ленточки. Он сказал, не открыв рта. «Стой». Я кивнул, хотя моя голова уже заносила рукоять. Я не хотел выполнить чужой приказ. Я хотел сделать то, что уже собирался, и увидеть, как картинка в центре снова сложится в плоскость, где на кухне у стола мама режет яблоки тонкими дольками и ругается на отца, что он опять домой пришел поздно и тихо как вор. Я дернул рычаг. Тень наверху дернула свой. Между нами на секунду образовался едва заметный силуэт третьего. Его лица я не видел, только ушные раковины, похожие на раковины моллюска. Этот третий исчез, как только музыка сложилась заново, уже другой мелодией.
Я все сделал не так. В центре больше не было ни плоскости, ни капли. Там образовалась улыбающаяся тонкая дуга. Она зашипела, как если включить газ на пустой конфорке и забыть зажечь. Света стало меньше. Воздух вязнул. На потолке в самом центре поползла тень. Нерезкая, большой кляксой. Из нее полезло что-то, похожее на язык. Я отступил, ирационально, как от отхлеставшей веревки. Рядом со мной что-то тихо упало, как палочка для мороженого. Я наклонился, поднял. Это был ключ. На его тряпочке полосы цвета, который я видел пару минут назад на женщине. Значит, запись или проекция оставляют иногда физические вещи. Или я оставляю их себе. Значит, есть переход.
Я притушил пульт до минимума, чтобы все это не сильнее лезло. Вполне серьезно ощутил, что кто-то позади меня читает бумагу, присвистывая тихонько. Обернулся. Естественно, никого. Я стал собирать быстро все, что нужно. Карточки, ткань с пометками, снимок. Воздух звенел. Вдоль забора на поверхности, наверное, шли сейчас синие полосы света. Мне показалось, что сверху слышно далекий свист. Может это ветер в шахте. Или какие-то неведомые рожки складов.
Возврат
Когда я шел обратно, коридоры изменились. Это было не так, как бывает в домах после перестановки мебели. Здесь стены изменили счет комнат. Винтовая лестница стала короче на один виток. Или длиннее. Я остановился и послушал себя. Пульс бил красиво. Дыхание ровное. Это значило, что я еще не впал в панику. Я нацарапал на стене новый знак, больше прежних. Чувствовал, как мел стирается быстрее, потому что воздух теперь острый. Я заглянул в операторскую. Монитор снова был слеп. На полу под столом валялся фонарик, которого я не бросал. Я поднял его. Пальцы скользнули по холодной батарее. Наверное, в момент, когда я «был» наверху, кто-то из наших альтернатив успел выронить его и исчезнуть. Или это все опять следствие наложения. Если долго думать об этом, можно было остаться здесь, посреди коридора, и сесть на пол, вытянув ноги, как мой приятель Виктор, когда у него случился приступ.
Дальше я шел быстрее. Старался не смотреть на знакомые вещи. Это трудно. Глаза сами цепляются за то, что они уже видели. Я миновал комнату, где стояли шкафы, узкую лестницу, таблички с надписями, которые знали ответы, а могли молчать. Поднялся на второй уровень, сглотнул воздух. Он был грубее, тяжелее. Вдалеке слева звучал радиоэфир. Кто-то пытался поймать волну, попадал и терял. Между голосами был хриплый шорох, похожий на звук, когда пальцами перебираешь крупы в миске. Я остановился и прислушался, потому что в этих шорохах часто бывает что-то важное. На этот раз в них были мои же слова, записанные на катушку. Фраза про X18 повторилась два раза, потом пропала, и началась какая-то блатная песня, которой никогда не было в отцовской квартире. Значит, я поймал не то радио.
На площадке первого пролета коридор зашевелился не у пола, как тени от ног, а у потолка. Я поднял свет. Увидел на швах длинные, как ресницы, наросты соли. Они росли вниз, темными сосульками, блестящими, словно свежие. Капля с одной из них сорвалась и попала мне на рукав. Она была горькая. Я удивился. Правильная дрожь прошла по спине. В такие моменты на меня нападают смешные мысли. О том, что тело тоже аппарат, и если его подключить правильно к полю, оно сыграет на нем свой номер. Я сказал себе вслух, что хватит. Голос отозвался, как в пушистой шапке. Значит, воздух опять меняется. Я развернул тряпку с меловыми отметками и добавил пару линий, чтобы не потерять путь. Как в лесу вешают куски ткани на ветви, здесь я цеплял мел на бетон.
Выход на поверхность вынес меня выстрелом. Люк ухнул за спиной. Ветер с холма налетел, как если бы хотел deliberately ударить по щеке. Небо стало выше, чем я ожидал, как бывает после долгого времени в тесной комнате. На улице пахло так, как пахнет ранним утром у путей, когда стоишь на платформе и ждешь первый поезд. Вдалеке пиликала какая-то птица. Веревка на воротах хлопала, резвая. Я надел перчатки, на автомате поставил на крышку остатки поклажи, и только после этого позволил себе сесть. Колени дрожали, но приятно. Между травинками пробился крошечный корешок. Я наклонился, коснулся его пальцем и услышал в собственной голове длинный, смешной, но честный вздох облегчения. Если бы кто-то стоял рядом, он бы сказал, что все прошло, и засмеялся. Но рядом никого не было.
Над землей
С катушкой в рюкзаке и пачкой уличенных бумажек я шел вдоль забора, стараясь не смотреть на антенну и на вороньи глаза. Ветер сдвинул облака. Трава теперь шла в другую сторону. Я взял правее, там был просвет между кустами и ржавой огораживающей рамой. Ноги сами выбрали путь. На полпути к просеке меня прихватило черт знает чем. Сначала я подумал, что меня кто-то зовет, близко, но сзади. Потом понял, что это не зов. Это тот же самый гул, но мягче, издалека и с пологим подъемом вверх. Я остановился. С помощью старого студентского приемника, который я таскал на всякий случай, поймал в кармане тонкую линию сигнала. Его там не должно было быть. Это означало, что даже наверху поля продолжают жить. Ими можно дышать, как планере. Я спрятал приемник обратно. Кто-то внутри меня сказал, что не все так закончено, как я пытаюсь себе доказать.
По пути в лагерь я все время думал не о пульте, не о карточках, не о том, что я возился в темноте, как котенок, а о женщине, которая прошла ммимо меня и исчезла в двери, которой не было. И о мужчине из фотографии, который держал мальчика за плечи. Я не позволял себе думать об этом долго. Как только начиналось розжевывание, я переключался на что-то простое. На шов на лямке рюкзака. На скрип в суставе, который возвращался от усталости. На пятно масла на мешковине, в котором угадывалась карта Европы, если смотреть под таким углом. Это помогало. Пара людей встретилась мне на дороге, они становились, пытались спросить о привычном. Про то, нет ли вокруг хороших находок, каково внизу. Я улыбался. Молчание иногда дороже.
В бараке было тихо. Трещала печка, кто-то переворачивал на сковороде хлеб. Пахло жженой луком и сырым полотном. Я закрыл за собой дверь и какое-то мгновение наслаждался звуком задвижки. Потом достал из рюкзака катушку и поставил на стол, как чужого младенца. Ладонью надавил на щечку. Она ответила горячей сухостью. Я вытащил из под кровати магнитофон. Он скрипнул, как старое квадратное окно. Подключил, включил. Пленка пошла, проржавела голос. Хриплая фраза, в которой было больше воздуха, чем согласных, прорезалась, как ножом по кленовой доске. Я услышал свой дом снова. Не комнаты. Ритм. Потом голос. Отец выговорил слово, будто из горла вынул гальку. «Лаборатория X18». После этого он молчал около пятнадцати секунд, как в зале, когда возникала плоскость, перед тем как завернуть воспоминание в кашу.
Я перемотал. Еще раз. И еще. Каждый раз мне казалось, что по краю фразы что-то шевелится, как если у собаки на усах застрял сор, и она трясет головой, чтобы его сбросить. Я записал слово в тетрадь, три раза, посредине страницы. Смотрел на цифры, на букву. Слово никуда не делось. Оно лежало прочно, как чугунная пепельница. Я выключил магнитофон и долго сидел, не касаясь ни спинки стула, ни поверхности стола. Печь трещала тихими выстрелами, то ли от смолы, то ли от ветки, которую кто-то запихнул слишком глубоко. Я встал. Налил себе воды, не стал пить. Сел обратно, чтобы понять, чего я хочу дальше.
Выбор
На следующий день я вернулся. В этом не было романтики. Некоторые вещи лучше завершать без пафоса. Я шел один и быстро, потому что уже знал, сколько ступеней до нужной площадки и как нельзя провалиться, если держаться за правую сторону перил. Меловые отметки частично смыло, но пятна остались. Здание встретило меня той же усталой улыбкой. Я шел, как хирург, которому в семь утра опять на операцию. Разница была в том, что я знал, что мне нужно не время у пульта, не видения, не чужие голоса. Мне нужно упаковать то, что люди здесь делали, в что-то, что не оживет от первого же слабого меняющегося поля. Я нашел в кладовой смолу и несколько листов жесткого стеклоткани. Рядом валялся здоровый молоток. Эти вещи были близки и понятны. Я знал, что делать с ними.
В операторской я нашел переключатель, который приводил в действие основную линию питания зала. Он стоял на положении, которое мне не понравилось. Я опустил его. Реакция не заставила ждать. Мой приемник в кармане стал волноваться, показывая, что где-то рядом скачет тонкая игла. Извините, сказал я мысленно тому, кто мог находиться в этом контуре, и двинулся дальше. В зале свет изменился, стал равномерным. Кольца в центре еще дышали, по инерции. Я подошел к пульту и вытащил все карточки, сложил их в одну сумку. Эта сумка теперь казалась тяжелее моего рода занятий. Я посмотрел на люк в полу. Говорят, если вам поручено сжечь мост, смотрите в огонь, пока он ест доски, иначе вам покажется, что мост еще стоит, и вы упустите момент. Я посмотрел на люк. Вызубрил в нем ритмический рисунок царапин на ручке, как учил себя в детстве по крышке старого пианино у бабушки.
Я достал железки, смолу, стеклоткань. Работа съела меня. Когда клеишь что-то намертво, не остается времени на чудеса. Ты просто считаешь минуты, слушаешь, как закипает баня, стоишь с кистью, как в детской комнате перед новой стеной, и отвечаешь себе на простые вопросы. Смола легла ловко. Я погладил край, как бы извиняясь. Люк поглотил свое положение, стал незаметен, как если это был просто пол. Я не стал ставить сверху никакого отличительного знака. У таверн дверь и так найдут, а то, что спрятано по правде, лучше не помечать. Я обошел зал, закрывал по одному обходные запитывания, как выключают в городе уличные фонари. Повсюду воздух становился тише. Гул не исчезал, просто уходил, как звук поезда, который прошел мимо станции. Во мне одновременно веселье и тоска шли рука об руку. Я вернулся в операторскую, проверил, что весь массив записей у меня. Я не анализировал. Просто считал бумажки, как школьник.»
Выходя на воздух, я остановился на секунду у пустого окна, из которого тянуло бетоном. Ветер там шагает, как кошка по чердаку. Если прислониться щекой, чувствуешь, как мир с той стороны чуть дрожит. В эту секунду я ясно услышал голос. Он не был похож на отцовский. Он был чуть выше. «Не бойся. Не все из этого ты закрыл». Я не стал оглядываться. Обернешься, скрипнет камень, получишь на голову кусок бетона. Я взял свой рюкзак, затянул ремень. Мои ботинки оставляли на полу четкий рисунок. Мне хотелось, чтобы кто-нибудь когда-нибудь увидел эти следы и понял, что здесь был человек, который любил точные движения. Это глупость, но любая память состоит не из верных мыслей, а из мелких, как песок в обуви, чудачеств.
Последствия
Если кто-то думает, что после таких дел разум становится чистым, как церковная стеклянная кружка, то он не переживал вблизи техническое чудо. Разум, наоборот, делается хуже. В нем случаются небольшие наложения каждый день. Я нес магазинный пакет и, открывая дверь, видел на секунду зал, а не прихожую. Заходил к знакомому поесть картошки, и на секунду перед глазами выплывала узкая полоска с датой. Но это все ерунда. Серьезнее то, что по ночам приходили не сны. Приходило чувство, что снаружи моей квартиры стало чуть громче, словно в соседской комнате кто-то включил телевизор. Я просыпался и слушал. Все было тихо. Значит, прибор я вырубил почти как надо. Лаборатория стала тише. Но внутренний помощник много лет спустя все равно шепнул мне, что тишина это тоже звездное поле. В нем столько же линий, как в шуме, просто они ближе друг к другу.
С пленкой я работал аккуратно. Три раза в неделю, по полчаса, не больше. Иначе это похоже на азарт. Голос делался чище, чем больше я слушал. Не потому, что я что-то понимал лучше, а потому, что каждая недослышанная мышца слов получала нужную тренировку. Потом, как-то раз, я поймал сегмент, которого не было прежде. Тихий вздох, потом шорох, как если бумажное платье зацепилось об стол. И слова. Они пришли, как стук колес. Коротко, с паузами. «Не оставляй выше. Закрывай контроль. Не доверяй легко». Это могли быть инструкции кому-то тогда, много лет назад. Связи с тем, что я делал, я не услышал. Хотя все это было смешно соединено. Я сделал копии всех записей и спрятал их в трех местах. В одном из них никогда бы никто не догадался искать. Второе я оставил слишком открытым, и поэтому из него забрали через месяц. Я не расстроился. Как раз так и бывает.
Меня тянуло снова к забору, к той самой насыпи, где сидит ворон. Я представлял, как беру у него ключик, как он отступает на шаг. Но я шел туда не за еще одним кругом воспоминаний. Я шел, чтобы назвать это место. Нормально, как мы называем улицу, где родились. Чтобы не говорили потом вокруг, что это просто какая-то яма. Я подошел к бетонной плите, снял перчатку, и пальцем на пыльной поверхности написал, большие буквы, как школьник на первой странице новой тетради. «Лаборатория X18». Не больше, не меньше. Я хотел, чтобы буквы держались какое-то время, потом смылись дождем, а то, что мы сделали внутри, осталось безымянным. Потому что часто лучше не знать лишних деталей, они мешают жизни наверху.
Эпилог
Прошло две весны. Место подросло. Рядом прорезали дорогу. Внизу в капиллярах по бетону протекла вода, и где-то, в тех комнатах, где мы тогда ходили между стойками, наверняка выросли новые тонкие сосульки соли. Зал молчит теперь часто. По показаниям моего любительского датчика, поля там ходят, как приливы у северного берега, по грубому, понятному расписанию. У входа появился новый след. Кто-то соприкоснулся с крышкой, и где-то на ней оставил отпечаток грязной ладони. Я подошел и приложил свою. Моя ладонь оказалась меньше. Я улыбнулся. Места, где когда-то держали небо за кромку, продолжают притягивать тех, кто не умеет спокойно ходить на рынок. У меня унтес не было сил ни желания кого-то отталкивать. Я пошел по кругу, проверил свой герметик. Он держался, как следует. Смоляной запах выветрился. Ничто не предавало того, что под ногами тонкими нитями тянутся давно выключенные нервы.
Иногда я ставлю на стол перед собой пустой стакан и смотрю в него. Вода в нем не по волшебству, а потому что я принес ее, становится дрожащей, если за стеной ползет грузовик. И я думаю о том, что мы учили воду этого стакана дрожать и от другого. От звука, который 30 лет назад издавали глухие стены. Я не закрываю глаза. Вижу пузырек в толще, он поднимается, лопается. Захлопывает во мне по очереди все, что нужно было захлопнуть. С тех пор я почти не использую громких слов, предпочитаю решать вопросы, которые у меня под рукой. Если в голосе кто-то скажет, что хочет во что-то вернуться, я предлагаю им вернуться к тому, что они едят на завтрак. Потому что из таких простых вещей состоим мы. И если что-то великое хочет в нас войти, пусть оно делает это тоже просто.
Однажды ночью в половине четвертого я опять услышал музыку. Она не была похожа на ту, что звучала в зале. Это была простая мелодия, на четыре ноты, которую напевала мне в детстве мама. Я пошел на кухню, сел, обнял плечи. Не было ни аппарата, ни пленки. Был только я и вода, что становилась теплее, чем надо, в чайнике на комфорке. Я улыбнулся. И подумал, что, возможно, те, кто строил это, хотели всего лишь услышать такой вот певучий момент, но дотянули систему до такой высоты, где песню раскручивает, как пружину, до боли. Я оставил себе право не знать ответа. В этом была моя собственная, не ученая, не приборная, честность. Я выключил огонь, выпил воды. И лег. И спал, как спят люди, которые на день раньше, чем им положено, закрыли тяжелую дверь и подписались под этим своим именем.
Где-то на свете живут те, кто слышит слабые поля без прибора. Они читают дождь, как газету. Смотрят в темные окна и видят там не пустоту, а слой, на котором могут появиться те, кого они любили. Я не из их числа. Я не слышу дождя. Я просто иногда, зная дорогу через кусты и закутки, снова прохожу у бетонной плиты. Пальцем протираю пыль и чувствую под рукой вечный холод, который остаётся в местах, где много раз включали и выключали большой ток. Я стою там пару минут, без мыслей. Я не молюсь, не обращаюсь ни к кому, не повторяю имён. Я просто стою. И в какой-то момент всегда думаю одно и то же простое. Что в мире и так достаточно всего. И что мне довольно того, что я однажды вошел в те двери, а потом вышел. И что, где-то внутри, на полочке, лежит небольшой листок с аккуратной подписью, которую я когда-то узнавал даже за закрытыми глазами. Этот листок говорит мне без цифр и схем. Не забывай. И живи. Лаборатория X18 останется там, где ей и положено, среди кирпичей, железа и тихого, знакомого гула, который слышно на ветру, если сильно захотеть.
