Ночной Нью-Йорк лежал под брюхом удушливой июльской жары, распластавшись бетонными внутренностями наружу. Кимико Миясиро стояла у треснувшего окна лофта в Бушвике, который команда использовала как временную базу, и смотрела на ржавый остов водонапорной башни на соседней крыше. Пальцы её левой руки бессознательно выбивали по подоконнику ритм, который она когда-то слышала в детстве — мать напевала что-то похожее, когда резала дайкон на кухне их крошечной квартиры в Осаке. Ритм был единственным, что осталось от голоса. Сами слова стерлись вместе со способностью их произнести.
Френчи возился за верстаком, разложив перед собой ампулы с мутным содержимым и паяльник. Марвин сидел на продавленном диване, уткнувшись в экран ноутбука, и что-то бормотал себе под нос про отслеживание сигналов V-дронов. Мясник отсутствовал — он взял машину и поехал проверять наводку на бывшего сотрудника Vought, который якобы сливал данные о секретных лабораториях. В лофте пахло канифолью, застарелым кофе и чем-то кисловатым, что сочилось из вентиляционной решётки уже третью неделю. Кимико привыкла к этому запаху так же, как привыкла к отсутствию собственного голоса. Просто ещё один факт существования.
Она отошла от окна и села на пол, скрестив ноги, возле металлического шкафчика, где Френчи хранил свои химические припасы. Достала из кармана куртки сложенный вчетверо лист бумаги — распечатку досье, которое Марвин нарыл прошлой ночью. На зернистом фото, прикреплённом к файлу, улыбался мужчина лет шестидесяти, седовласый, в очках без оправы. Доктор Леонард Шефер. Иммунолог. С 1987 по 2019 год работал в закрытых исследовательских центрах Vought, специализировался на клеточном ответе на сыворотку «Соединение V».
Был переведён в Фармацевтическое подразделение после того, как его исследовательскую группу расформировали. Согласно документам, которые Марвин вытащил из архивного сервера компании, Шефер лично курировал программу «Амрита» — проект по изучению регенеративных способностей мутировавших тканей. И был одним из тех, кто подписывал отчёты о состоянии Кимико после каждой серии опытов.
Она провела пальцем по распечатанной подписи внизу страницы. Чернила уже немного смазались от влажности. Шефер, в отличие от многих других имён в этих документах, не был садистом. Он не держал в руках хирургических инструментов, не включал ток, не контролировал концентрацию вдыхаемых веществ. Он просто наблюдал, записывал, анализировал. Делал науку. И его наука означала, что Кимико провела двенадцать лет в подвале исследовательского комплекса, пока её тело училось сращивать сломанные кости за минуты и отращивать отрубленные конечности за часы.
Пока её голосовые связки, повреждённые на четвёртом году заточения, не регенерировали в искажённом порядке — ткань восстановилась физически, но нейронные пути, отвечающие за речь, срослись неправильно. Шефер отметил это в своём отчёте как «непредвиденный побочный эффект повторной травматической регенерации», сопроводив запись графиком электроэнцефалограммы и сухим комментарием о «необходимости дальнейших наблюдений».
Кимико сложила лист обратно и убрала в карман. Френчи оторвался от паяльника и повернулся к ней с вопросительным выражением лица.
— Что у тебя? — спросил он по-французски, потом повторил на ломаном японском, который учил уже полгода: — Даидзёбу?
Она встретилась с ним взглядом и коротко кивнула. Это было неправдой, но Френчи знал, что это неправда. Он просто давал ей возможность не отвечать иначе. За это она была ему благодарна так, как не могла бы выразить словами ни на одном языке.
Команда знала только часть её истории. Мясник знал, потому что Мясник всегда знал всё — он каким-то образом добывал информацию раньше, чем кто-либо успевал её спрятать. Марвин знал, потому что Мясник рассказал ему в одну из тех редких минут, когда они ещё разговаривали друг с другом не только о заданиях. Френчи узнал позже всех, и его реакция на рассказ была самой странной из возможных: он не предложил сочувствия, не стал задавать вопросов о деталях, не попытался обнять. Вместо этого он купил учебник японского языка и начал учить слова. Не для того чтобы она могла говорить с ним — он знал, что она не может. А для того чтобы говорить с ней на её языке, не требуя ответа голосом. Это было самое человеческое, что кто-либо делал для Кимико за всю её взрослую жизнь.
Но сейчас ей нужен был не Френчи. Ей нужен был Шефер.
Марвин отследил его местоположение через систему распознавания лиц, которую подключил к городским камерам наблюдения. Доктор жил в Верхнем Вест-Сайде, в приличном кооперативном доме с консьержем, под фамилией, формально не связанной с Vought. Никакой охраны, кроме стандартной для района — видимо, корпорация решила, что пенсионер-иммунолог не представляет интереса ни для конкурентов, ни для жертв их экспериментов. Или просто списала его как отработанный ресурс. Так или иначе, добраться до него было несложно. Кимико могла бы сделать это за час, если бы ушла прямо сейчас.
Она не ушла. Вместо этого она поднялась с пола, подошла к столу Френчи и взяла одну из пустых ампул. Покрутила её между пальцами. Стекло было холодным и тонким. Одно неверное усилие — и она треснет, рассыплется осколками в ладони, и кожа зарастёт быстрее, чем выступит кровь. Это было её благословение и её проклятие, упакованное в одно мутировавшее тело: она могла пережить почти всё, кроме самой жизни.
Френчи отложил инструменты и вытер руки о промасленную тряпку.
— Ты думаешь о том учёном, да? — сказал он на английском, сдаваясь перед сложностью японских конструкций. — Марвин сказал мне. Шефер. Человек из твоего прошлого.
Кимико посмотрела на него и медленно, очень медленно кивнула, одними веками.
— Ты собираешься убить его? — спросил Френчи. Это не было вопросом-осуждением. Он спрашивал так, как мог бы спросить, собирается ли она выпить чаю, — информация для последующих действий.
Она заколебалась. Это удивило её саму. Колебание длилось долю секунды — микропауза между вопросом и ответом, в которую уместилось двенадцать лет подвальной жизни. Лица санитаров, сменявшихся каждые полгода, потому что надолго в программе «Амрита» персонал не задерживали — выгорали, спивались, просили перевода. Гул генераторов, который был единственным звуком, не менявшимся годами. Шок от первого осознания, что она может не умереть, как бы сильно ни пыталась, — осознания, которое пришло на третий год, после того как она вскрыла себе вены найденным куском пластика, а через двадцать минут проснулась в луже собственной загустевшей крови с затянувшейся кожей на запястьях и безумным смехом охранника, который наблюдал за процессом через камеру.
И среди всего этого — лицо Леонарда Шефера. Не сочувственное, не жестокое. Сосредоточенное. Лицо человека, который смотрит не на живое существо, а на уникальный биологический образец. Человека, который не причиняет боль сам, но создаёт фундамент для того, чтобы боль причиняли другие, системно, методично, годами. Человека, который никогда не ударил Кимико и никогда не сказал ей ни слова, но чьи подписи на бумагах обеспечивали юридическое прикрытие для всего, что с ней делали.
Она показала Френчи жест, который они разработали вместе: «Я не знаю».
Он сел на край верстака, сложив руки на груди. В жёлтом свете лампы его лицо казалось старше, чем было на самом деле, — морщины вокруг глаз проступали резче, седина на висках блестела.
— Я убил много людей, Кимико, — сказал он. — Ты знаешь это. Убивал по контракту, убивал ради денег, убивал ради выживания, убивал из страха и из мести. И я скажу тебе то, что редко кому говорю: это никогда не помогает. — Он помолчал. — Нет, вру. Иногда помогает. На какое-то время. День, неделя, месяц. Ты просыпаешься утром и первые несколько секунд чувствуешь облегчение, потому что этого сукиного сына больше нет на свете. А потом облегчение проходит, а ты остаёшься. И то, что ты сделала, остаётся с тобой. Не как груз вины — вина здесь вообще ни при чём. А как… новая комната внутри тебя. Комната, в которую ты можешь зайти или не зайти, но ты всегда будешь знать, что она там есть.
Кимико смотрела на него не отрываясь. За всё время, что они знали друг друга, Френчи редко говорил так длинно и так серьёзно. Обычно он предпочитал шутить, переводить тему или наливать выпить. Сейчас он был абсолютно трезв, и это было страшнее любой угрозы.
— Я не отговариваю тебя, — продолжил он. — Если ты решишь, что этот доктор должен умереть, — я поеду с тобой и подержу дверь. Но я хочу, чтобы ты знала: после того как ты убьёшь его, ты всё равно не сможешь заговорить. Твой голос не вернётся. И Шефер, живой или мёртвый, не даст тебе того, что у тебя отняли.
Она отвела взгляд. Ладонь сжалась вокруг ампулы, и стекло лопнуло с тихим хрустом. Осколки вонзились в кожу. Несколько секунд ничего не происходило, потом кровь остановилась, и раны начали затягиваться, выталкивая стеклянные крошки наружу. Кимико стряхнула их с ладони, как крошки печенья.
Марвин, до этого молчавший, закрыл ноутбук и подошёл ближе. Он двигался тяжелее обычного — старые травмы давали о себе знать в сырую погоду, а кондиционер в лофте не работал с прошлого лета.
— Я нашёл кое-что ещё, — сказал он. — По Шеферу. Не знаю, изменит ли это твоё решение, но ты должна знать.
Он протянул ей планшет. На экране был отсканированный документ — внутренняя служебная записка Vought, датированная 2008 годом. Гриф «Конфиденциально». Адресатом значился глава исследовательского департамента, отправителем — доктор Шефер. Кимико пробежала глазами по строкам, цепляясь взглядом за знакомые термины: «Субъект KM-7», «повышенная болевая толерантность», «нестандартная нейропластичность». Её кодовое имя в лаборатории. Шефер писал:
«…В результате наблюдений за субъектом KM-7 на протяжении пятого триместра программы пришли к заключению о необходимости корректировки протокола стимуляции регенерации. Текущий уровень травматизации, согласно стандартам протокола III-С, даёт плановые показатели восстановления, однако сопутствующее психоэмоциональное воздействие на объект превышает расчётные нормы. Рекомендую пересмотреть частоту и интенсивность инвазивных процедур с целью минимизации психогенных факторов, способных исказить чистоту данных о регенеративной способности…»
Она перечитала абзац трижды. Шефер не выступал за прекращение опытов. Он не протестовал против того, что с ней делали. Он лишь предлагал уменьшить частоту травматизации — не потому что это было неэтично, а потому что психологическое состояние подопытного искажало «чистоту данных». Даже его «гуманизм», если это можно было так назвать, был завёрнут в обёртку научной целесообразности. Кимико не была для него человеком. Она была набором показателей, которые требовали корректировки.
И всё же. И всё же он был единственным, кто написал такую записку. Среди сотен документов, которые она видела, ни один другой сотрудник не предлагал снизить интенсивность опытов ни по какой причине. Они просто делали свою работу, заполняли графики, сменяли друг друга на постах. Шефер, по крайней мере, заметил, что она испытывает что-то помимо физической боли. Пусть даже только для того, чтобы защитить достоверность эксперимента.
Она вернула планшет Марвину и показала жест: «Я хочу поговорить с ним».
— Поговорить? — переспросил Марвин. — Он же не знает языка жестов, насколько я понимаю.
Френчи покачал головой:
— Она имеет в виду — встретиться. Узнать, что он скажет. Узнать, понимает ли он, что натворил.
— А потом? — спросил Марвин.
Кимико пожала плечами. Потом — будет потом.
Они разработали план за двадцать минут. Никакого оружия — оно ей не требовалось. Никакого проникновения со взломом — она просто войдёт через парадную дверь. Консьерж в доме Шефера работал до десяти вечера, после чего подъезд открывался по электронному ключу. Ключ можно было позаимствовать у жильца, возвращающегося домой поздно. Или просто дождаться, пока кто-нибудь выйдет, и скользнуть внутрь. Кимико двигалась тихо, как кошка, когда хотела. Этому она научилась не в лаборатории, а позже, выживая на улицах после побега: умение исчезать и появляться бесшумно стоило дороже любой суперсилы.
Френчи вызвался поехать с ней. Она позволила.
Они вышли из лофта в половину первого ночи. Воздух снаружи был влажным и липким, как непротёртая клеёнка. Город не спал — Нью-Йорк вообще никогда не спал по-настоящему, он просто переключался с дневного режима хаоса на ночной, чуть более приглушённый, но не менее опасный. Кимико шла по тротуару, засунув руки в карманы, и думала о том, что последний раз она видела Шефера в 2011 году, за два года до того как лабораторию закрыли и её должны были утилизировать. Он заходил в наблюдательный отсек, делал пометки в файле и уходил. Она запомнила его походку — чуть шаркающую, усталую, походку человека, который проводит слишком много времени на ногах в больничных коридорах. И его привычку поправлять очки левой рукой.
Верхний Вест-Сайд встретил их тишиной престижного района. Фасады довоенных домов, ухоженные деревья в кадках, припаркованные автомобили с затемнёнными стёклами. Дом Шефера находился на пересечении Семьдесят шестой и Амстердам, кирпичное здание с козырьком над входом и тускло освещённым холлом за стеклянными дверями. Консьержа на месте не было — только пустая стойка с монитором и термокружкой. Кимико и Френчи прошли внутрь вслед за мужчиной с таксой, который даже не обернулся.
Квартира 15B. Пятнадцатый этаж. Лифт был старым, с деревянной обшивкой и зеркалом, в котором отражались два человека: один — напряжённый, с седеющими висками, второй — внешне спокойный, с тёмными глазами, в которых плескалось четырнадцать лет боли. Цифры над дверью сменяли друг друга. 5… 6… 7…
— Когда ты вышла, — вдруг сказал Френчи, не глядя на неё, — в смысле, когда ты сбежала из лаборатории. Тебе кто-нибудь помог?
Кимико качнула головой.
— Сама?
Она показала жест, который значил «взрыв». Один из генераторов перегрелся во время ночной смены, сработала система пожаротушения, двери камер разблокировались аварийным протоколом. У неё было четыре минуты, пока охрана разбиралась с задымлением. Она выбралась через вентиляционную шахту, пробежала два километра по подземным коммуникациям и вылезла на поверхность в промзоне где-то в Нью-Джерси. Три дня пряталась в заброшенном складе, пока организм перерабатывал остатки седативов, которые ей вводили. На четвёртый день её нашёл Мясник. Не случайно — он искал кого-то с её способностями. Но это была уже другая история.
Лифт остановился. Двери открылись в коридор с ковровым покрытием цвета бордо и светильниками под старину. Квартира 15B была в конце. Из-под двери пробивалась полоска света — значит, Шефер не спал.
Кимико остановилась в двух шагах от двери. Френчи встал у стены, давая ей пространство. Она смотрела на дверную ручку — латунную, начищенную до блеска — и чувствовала, как в груди разгорается что-то, чему она пока не могла подобрать названия. Это не был гнев. Гнев она знала хорошо — он приходил горячей волной и требовал немедленного выхода, крушить, ломать, рвать. Это было нечто другое. Холодное, плотное, как свинцовый шар, перекатывающийся под рёбрами. Может быть, это называлось надеждой — не на то, что Шефер скажет что-то важное, а на то, что он хотя бы увидит её. Не как субъект KM-7. А как человека, стоящего на пороге его квартиры в половине второго ночи.
Она постучала.
Тишина. Потом шаги — те самые, чуть шаркающие. Глазок на двери потемнел на секунду, потом посветлел. Голос, старческий, но всё ещё твёрдый, спросил:
— Кто там?
Кимико не ответила. Она просто стояла и смотрела в глазок.
Пауза. Ещё одна. Потом щелчок замка.
Дверь открылась. На пороге стоял Леонард Шефер — постаревший на десять с лишним лет с момента их последней встречи, в домашней фланелевой рубашке и очках на цепочке. Он смотрел на Кимико с вежливым недоумением человека, который ожидал увидеть соседа или запоздалого курьера, а вместо этого получил гостью, которую не мог идентифицировать. Его взгляд скользнул по её лицу, одежде, рукам — и замер. Зрачки расширились. Дыхание сбилось.
Он узнал её. Потребовалось несколько секунд — старые нейронные связи сработали медленнее, чем в молодости, — но он узнал.
— Вы… — голос дрогнул. — Вы — KM-7.
Она не шевельнулась.
— Вы живы, — произнёс он. Это был не вопрос.
Из-за плеча Кимико выступил Френчи. Шефер перевёл взгляд на него, потом обратно на Кимико, и его рука, лежавшая на дверном косяке, слегка задрожала. Не от страха — во всяком случае, не только от страха. Скорее, от того, что бывает с человеком, который много лет убеждал себя, что прошлое осталось в прошлом, и внезапно обнаружил это прошлое на пороге собственной квартиры.
— Я… полагаю, вы хотите войти, — сказал Шефер.
Кимико переступила порог.
Квартира была обставлена со вкусом пожилого интеллигента, который живёт один, но не опускается. Книжные шкафы от пола до потолка. Настоящие книги, не декоративные. Кожаное кресло с торшером. На журнальном столике — раскрытый том по молекулярной биологии и чашка с недопитым чаем. Граммофон в углу — старый, но ухоженный. Ни фотографий семьи, ни следов присутствия другого человека. Шефер жил один.
Он жестом пригласил их сесть. Кимико осталась стоять. Френчи прислонился к книжному шкафу, скрестив руки.
— Как вы нашли меня? — спросил Шефер. Потом покачал головой: — Впрочем, это не важно. Вы здесь по понятной причине.
Он опустился в кресло — тяжело, будто ноги отказывались держать его. Снял очки и потёр переносицу.
— Я знал, что этот день наступит, — сказал он. — Не именно этот день. Но когда-нибудь. Когда я узнал, что лаборатория была разрушена и объекты разбежались, — не сразу узнал, через два года, — я понял, что рано или поздно кто-нибудь из них придёт. Вы не первая.
Кимико напряглась. Шефер заметил это.
— Два года назад ко мне приходил мужчина. Один из ранних объектов, кажется, LP-4. Он был… в плохом состоянии. Регенерация у него работала нестабильно, организм разрушался. Он просил помочь. Я не смог. — Шефер замолчал. — Не потому что не пытался. Я консультировал его дистанционно, анонимно, подключал старые контакты… но было поздно.
