Холодный ветер гнал по пустоши колючую пыль, заставляя сухие стебли перекати-поля цепляться за ржавые остовы автомобилей, навеки застывших на трассе. Мы с Леной шли уже третий час, и молчание между нами становилось тяжелее заплечных рюкзаков. Тишина в нашем мире давно перестала быть просто отсутствием звука — она превратилась в хищника, который умеет ждать. Каждый шаг по растрескавшемуся асфальту отдавался глухим эхом, а горизонт, затянутый серой пеленой, не обещал ничего, кроме очередной ночи, полной затаённой угрозы.
Лена резко остановилась и вскинула руку. Я замер на полушаге, инстинктивно сжав рукоять ножа.
— Слышишь? — одними губами произнесла она.
Я прислушался. Поначалу мне казалось, что это очередной порыв ветра играет с обломками цивилизации, но затем ухо выхватило нечто иное. Звук был высоким, почти жалобным и совершенно неуместным в этой мёртвой зоне. Визг, переходящий в захлёбывающееся хрюканье.
Мы переглянулись. В голодное время любые звуки, издаваемые потенциальной добычей, заставляли сердце биться чаще. Лена, не опуская руки, указала направление — к старой автозаправочной станции, покосившийся навес которой виднелся в паре сотен метров слева от шоссе.
Красться не было смысла — ветер дул нам в спину, относя запах в сторону. Мы двинулись к заправке быстро, но осторожно, огибая ямы и куски бетона. Визг повторился, на этот раз громче и отчётливее. Он доносился из-за остова бензоколонки, вокруг которой валялись осколки стекла и пластиковые канистры.
Первым, что я увидел, обогнув колонку, была лужа тёмной, почти чёрной крови на бетоне. А потом — она. Свинья. Живая, настоящая, с блестящей от грязи щетиной и дикими, налитыми ужасом глазами. Она лежала на боку, судорожно дёргая задними ногами, явно не в силах подняться. Бока её тяжело вздымались, а из горла вырывались те самые хриплые, отчаянные звуки.
— Боже мой, — выдохнула Лена. В её голосе смешались изумление, недоверие и почти мгновенно вспыхнувший профессиональный интерес. В прошлой, забытой теперь жизни, она была ветеринарным фельдшером.
— Стой! — я схватил её за плечо, когда она шагнула вперёд. — Это может быть ловушка. Свежая приманка.
Мы замерли, сканируя взглядом окрестности. Никого. Только ветер и безмолвные руины. Выждав минуту, я кивнул, и Лена присела на корточки рядом с обезумевшим от боли животным. Её чуткие пальцы быстро ощупали тушу, нажимая на бока, проверяя конечности. Я стоял на стреме, но краем глаза продолжал наблюдать. За годы бродячей жизни я научился ценить её способность видеть живое насквозь. В мире, где любое мясо на счету, умение Лены определить, чем больна добыча, не раз спасало нам жизнь.
— Левая задняя нога перелом, открытый, осколочный, — констатировала она, не поворачивая головы. — Видимо, пыталась перелезть через тот бетонный завал и сорвалась. Кровопотеря приличная, но не критичная. Однако… — Лена замялась, приподнимая пальцами кожу на шее свиньи, разглядывая лимфоузлы и цвет слизистых оболочек. — Сердце бьётся с перебоями, лихорадка. Вялость не только от боли. Есть что-то ещё.
В животе у меня заурчало так, что, казалось, эхо разнеслось по округе. Я представил себе сочное мясо, поджаренное на костре, жир, стекающий прозрачными каплями в угли… Но Лена покачала головой, и этот жест отрезвил меня лучше ведра ледяной воды.
— Нет, — твёрдо сказала она. — Есть её мы не будем. По крайней мере, пока не поймём причину. Посмотри на лимфатические узлы — они увеличены. Глаза мутные, выделения из носа. Она больна. Употребить такое мясо в пищу — русская рулетка. Можно подхватить всё что угодно: от сальмонеллёза до какой-нибудь мутировавшей дряни, которая за пару дней сожрёт нас изнутри.
Я опустил нож. Реальность была жестокой, но её слова — чертовски убедительными. Мы уже встречали людей, погибших не от когтей чудовищ, а от банального пищевого отравления добытым в эйфории мясом.
— Усыпить? — спросил я, глядя, как свинья в очередной раз жалобно взвизгнула, пытаясь перевернуться на здоровый бок. Взгляд её диких, но умных глаз встретился с моим. В нём не было ни злобы, ни агрессии, только боль и примитивный, всепоглощающий страх смерти.
Лена молчала целую минуту. Её лицо, обветренное и похудевшее, оставалось непроницаемым, но я знал — внутри неё идёт борьба. Наконец, она выпрямилась и посмотрела на меня тем самым взглядом, который обычно предшествовал самым безумным, но неизменно правильным нашим решениям.
— Нет. Я попробую её выходить. Если внутри нет масштабного некроза или поражения органов, перелом можно починить. Это сложно, больно для неё, ресурсозатратно для нас, но возможно. И это наш шанс, Дима. Шанс на стабильный источник пищи в будущем. Шанс на разведение. Свинья — это не просто мясо. Это жир, это потомство, это тепло. Это будущее.
Я посмотрел на костлявую тушу, на рваную рану, из которой всё ещё сочилась кровь, смешанная с гноем. Затея выглядела чистейшим безумием. Но Лена была моим компасом в этом мире, моей связью с той, человеческой жизнью, где милосердие и прагматизм ещё могли идти рука об руку. Я просто кивнул.
Животное решили назвать тут же, чтобы не обезличивать. Пусть имя давало призрачную надежду на то, что мы не просто возимся с куском ходячего мяса, а спасаем живое существо.
— Имя нужно звучное, жизнеутверждающее, — сказала Лена, разрезая мою старую футболку на полосы для лангет.
— Фаина, — буркнул я первое, что пришло в голову.
— Почему Фаина?
— Потому что только такая «файная» свинья могла выжить посреди апокалипсиса, чтобы сломать ногу о бетонный блок. Пусть будет Фаина.
Так у нас появилась спутница.
Починить ногу в полевых условиях — задача из разряда экстремальной хирургии. В моём рюкзаке всегда лежал заветный армейский ИПП (индивидуальный перевязочный пакет), а у Лены имелась крошечная коробочка с остатками медикаментов. Обезболивающего, подходящего для свиньи, у нас не было. Лена решила действовать «дедовским» методом: крепко связали здоровые ноги Фаины, а на рыло накинули плотную тряпку, чтобы приглушить визг и зафиксировать челюсти.
Зрелище было не для слабонервных. Я навалился на крупную, вздрагивающую тушу всем весом, прижимая её к бетонному полу. Лена работала быстро и сноровисто: промыла рану последним флаконом хлоргексидина, с помощью моего ножа очистила края от осколков кости — звук скрежета стали о кость заставил меня стиснуть зубы до скрипа, — а затем аккуратно сопоставила обломки. Фаина визжала так, что уши закладывало, но мы продолжали. В качестве шины использовали две ровные планки, выломанные из старого поддона, и моток изоленты. Последним, самым ценным штрихом стал шприц с антибиотиком широкого спектра, найденный Леной в глубинах её аптечки. Он был просрочен, но в мире, где любое воспаление смертельно, выбирать не приходилось.
Когда всё закончилось, мы оба, мокрые от пота и чужой крови, рухнули на грязный пол рядом с тяжело дышащей пациенткой. Фаина лежала с закрытыми глазами, её дыхание постепенно выравнивалось. Ящик поддона послужил каркасом для импровизированной волокуши. Мы привязали его к длинной арматурине и, поднатужившись, уложили на него животное. Путь домой, в наше временное логово, растянулся на шесть мучительных часов вместо трёх.
Нашим домом тогда служило полуразрушенное здание фермы за городской чертой. Массивные стены, функционирующий подвал и печь-буржуйка делали его настоящей крепостью. Мы разместили Фаину в углу подвала, где пол был относительно сухим и тёплым. Постелили ей соломы, добытой из слежавшихся тюков в заброшенном ангаре, поставили рядом консервную банку с относительно чистой водой.
Начались изматывающие дни, заполненные заботой о звере, который по всем законам нового мира должен был стать ужином. Фаина оказалась настоящим бойцом. Не знаю, чья воля к жизни была сильнее — её или наша, но она не умирала. Первые трое суток она почти не шевелилась, только пила воду, если Лена подносила миску прямо к рылу. Кормили мы её мешанкой из запаренных зерновых отрубей и найденных корнеплодов, перетёртых в кашу. На четвёртый день Фаина впервые подняла голову и издала требовательное, низкое хрюканье. Самое прекрасное хрюканье в моей жизни.
Лена торжествовала. Она продолжала колоть антибиотики, тщательно обрабатывала рану, меняла лангеты. Я же взял на себя функцию добытчика корма и охраны. Парадоксально, но появление животного подарило нам новую цель. Раньше мы просто выживали, набивая желудки чем придётся, перебиваясь от одной схватки с озверевшими тварями к другой. Теперь же у нас появилась ответственность. Зависимость от живого существа, которая, как ни странно, сделала нас сильнее.
К исходу третьей недели я заметил, что молчание, ставшее привычным, начало разбавляться новыми звуками. По вечерам, когда мы сидели у печки, из подвала доносилось довольное похрюкивание. Лена начала разговаривать с Фаиной во время перевязок. Сначала просто комментировала свои действия: «Сейчас будет немного больно, потерпи», а затем перешла к полноценным монологам о наших проблемах, о поисках еды, о моём несносном характере.
Однажды я спустился в подвал за очередной порцией топлива и застал картину, которая заставила меня остановиться на лестнице. Лена сидела на перевёрнутом ящике, а Фаина, уже довольно бодро ковылявшая на трёх лапах с шиной на четвёртой, положила свою массивную голову ей на колени. Лена медленно чесала её за ухом, и свинья издавала низкий, вибрирующий звук, похожий на мурлыканье. В тусклом свете самодельного жирника эта сцена выглядела сюрреалистично. Моя жена, прошедшая через огонь, воду и медные трубы, потерявшая всех, кого любила, сидела и улыбалась, глядя на свинью. Она больше не была просто ветеринаром, спасающим животное. Она обрела друга.
Постепенно Фаина стала частью нашей маленькой стаи. Мы узнали, что она невероятно умна. Хитрее иной собаки. Она быстро выучила наш распорядок дня, знала, когда её кормят, и начинала требовательно стучать рылом о дверцу импровизированного загона ровно в установленный час. Она перестала бояться нас, но к чужакам — забредшим пару раз бродягам — отнеслась с дикой агрессией, громким визгом предупредив нас об опасности задолго до того, как мы их заметили.
Через два месяца Фаина уже не хромала. Шина была снята, кость срослась почти идеально, оставив лишь небольшую деформацию, которая не мешала ей носиться по двору фермы, взрывая рылом землю в поисках корешков. К тому времени она изрядно набрала вес. Лена предположила, что Фаина — самка в самом расцвете сил, и, судя по всему, она была покрыта перед тем, как попала в ловушку.
Её догадка подтвердилась. Ещё через месяц Фаина произвела на свет потомство. Пятерых крошечных, дрожащих поросят.
Это была ночь, полная священного ужаса и радости. Мы дежурили при ней, как при самом близком человеке. Лена, с её профессиональным хладнокровием, принимала роды, а я кипятил воду и рвал на полосы последние остатки старых рубашек. Когда на свет появился первый поросёнок — розовый, с удивительно чистой, нежной шкуркой, — Лена заплакала. Она плакала беззвучно, одними слезами, катившимися по осунувшимся щекам. Это были не просто поросята. Это была жизнь, новая, неиспорченная радиацией, мутациями и страхом. Это была наша ферма. Наше хозяйство.
С появлением поросят наш быт изменился кардинально. Мы перестали быть просто кочевниками, привязанными к одному месту лишь соображениями безопасности. Мы стали оседлыми. Логово превращалось в настоящий дом. Мы укрепили забор, расчистили один из ангаров для скота, начали собирать семена и высаживать зелень. Но главной ценностью оставались свиньи. Фаина оказалась заботливой и свирепой матерью. Она не подпускала к выводку никого, кроме нас с Леной, закрывая их своим мощным телом от малейшего сквозняка. Поросята росли на удивление здоровыми и крепкими.
Прокормить такую ораву было непросто. Нам пришлось вспомнить навыки, о которых мы и не подозревали. Я научился варить питательную баланду из самых бросовых, на первый взгляд, продуктов: желудей, вымоченных для удаления горечи, диких кореньев, очисток от пойманной рыбы и лесных орехов. Лена, взяв за основу старую литературу, найденную в подвале фермерского дома, освоила азы зоотехнии. Она высчитывала по таблицам нормы привеса, следила за рационом. Мы перестали быть просто мужчиной и женщиной, держащимися друг за друга. Мы стали партнёрами в деле, которое имело масштаб. Мы были хозяйством.
Фаина принесла в наш союз новую динамику. Раньше споры часто заканчивались вспышками гнева и долгими часами молчания — естественная реакция двух людей, запертых в экстремальных условиях. Теперь же любой конфликт гасился необходимостью совместных действий. Поссорившись из-за какой-нибудь мелочи, вроде распределения патронов, мы всё равно были вынуждены через час встречаться у загона и слаженно работать: я подносил воду, Лена осматривала поросят. В такие моменты обиды таяли. Оказалось, что совместная забота о живом существе способна исцелять раны человеческих отношений лучше любых психологов. Когда мы видели, как пять розовых пятачков тычутся в брюхо своей матери, а Фаина блаженно щурится, трудно было продолжать дуться друг на друга.
Однажды Лена сказала фразу, которая глубоко запала мне в душу:
— Знаешь, я раньше думала, что человечность — это что-то возвышенное. Искусство, память о прошлом, мораль. А оказалось, что это просто способность пожалеть свинью в тот момент, когда у тебя пустой желудок. Фаина вернула мне ощущение, что я не зверь.
Я понимал, о чём она. Наблюдая за животными, мы словно заново учились быть людьми. Фаина обладала удивительным чувством собственного достоинства, которое мы невольно начали уважать. Она никогда не валялась в грязи в своём загоне, всегда справляла нужду в одном и том же дальнем углу, а когда я заходил к ней с едой, она издавала особый приветственный звук — короткий, но выразительный хрюк-приветствие. Она была личностью. И это осознание делало её не мясным ресурсом, а членом команды.
Конечно, идиллия не могла длиться вечно. Апокалипсис не терпит слабости и безмятежного счастья. Проблема пришла с той стороны, откуда мы не ждали, — от людей. В регионе активизировалась группа мародёров, промышлявших охотой на выживших и грабежом схоронов. До нас доходили слухи о жестокости Чёрного бригадира — так они себя называли. Мы готовились к их визиту морально, но когда опасность стала реальной, оказались не совсем готовы тактически.
В тот полдень я возился с водяным насосом, а Лена кормила поросят. Внезапно тишину разорвал тревожный, визгливый хрюк Фаины. Так она кричала только однажды — когда мы с ней только встретились. Я мгновенно сорвался с места, схватив карабин. Выскочив за ворота фермы, я увидел троих грязных, заросших мужчин с оружием. Они уже срезали болтовыми кусачками нашу растяжку из проволоки.
Завидев меня, они не испугались, а осклабились.
— Эй, хозяин! Слыхали, вы тут хрюшек разводите. Делиться надо, по-хорошему.
Главарь смотрел на меня оценивающе, прикидывая, сколько патронов я смогу выпустить до того, как они меня положат. Я видел этот взгляд раньше. Таким взглядом смотрят на добычу.
— Уходите, — мой голос был твёрдым, хотя внутри всё дрожало. — Животные не заразные, но мы не торгуем.
Лена встала рядом со мной, сжимая в руке топор. Мы стояли вдвоём против троих, и за нашими спинами, в ангаре, находилась наша жизнь — поросята и Фаина. Отдать их означало снова превратиться в голодных призраков, скитающихся в пустоте.
Завязалась перестрелка — вынужденная, злая, отчаянная. Нам повезло: позиция у входа была удобной, а мародёры оказались не слишком меткими. Но один из них сумел прорваться через пролом в стене, выходящий прямо к свинарнику. Я услышал дикий визг, от которого кровь застыла в жилах. Оставив Лену прикрывать фронт, я рванул внутрь.
То, что я увидел, поразило меня до глубины души. Мародёр, огромный мужик с занесённым для удара топором, застыл столбом. Фаина стояла перед своим выводком, выгнув спину и ощетинив загривок. Она была похожа на дикого вепря. Её глаза горели яростью, а клыки, которые я раньше почти не замечал, теперь показались мне смертоносным оружием. Не дожидаясь моего вмешательства, она с невероятной для своего веса скоростью рванула вперёд и сбила противника с ног ударом рыла под колени. Мужик рухнул, а свинья начала рвать его ноги, нанося глубокие, страшные раны. Её визг перекрывал вопли боли. Мародёр в панике отбивался, но животное, доведённое до крайней степени материнской ярости, не чувствовало ударов. Я пристрелил его, прекратив мучения, но Фаина ещё долго не могла успокоиться, топча тело и яростно хрюкая.
Оставшиеся нападавшие, потеряв в перестрелке одного из своих и услышав нечеловеческие крики напарника из ангара, предпочли ретироваться. Бой был выигран. Но главным героем дня стала свинья. Фаина спасла своё потомство, а заодно и нас. Её инстинкт защитника оказался сильнее страха. Лена, войдя в ангар и увидев окровавленную, но гордо стоящую над поросятами свинью, закрыла лицо руками. Это была смесь ужаса и безмерного восхищения.
Вечером мы сидели у печи и молчали. Но это было не прежнее тяжёлое молчание. Это была тишина единения и понимания. Я держал Лену за руку, а из подвала доносилось умиротворённое чавканье — семейство ужинало.
— Она ведь даже не раздумывала, — прошептала Лена. — Просто бросилась. Даже когда он был с топором.
— Потому что мы её семья, — ответил я. — Мы её выходили, кормили, защищали. И она вернула долг. Хотя, знаешь, я не думаю, что дело в долге…
