«Как Фитиль облапошил Шнобеля, или Гоголь на молодёжном сленге» Читайте онлайн веселую историю про лифт, велосипед и Гоголя, переведенного на язык зумеров. Смейтесь до слез!
«А не пора ли, Павлуша, переходить на «Вайлдберриз» за новым скарбом?»
Прозрачные двери лифта бесшумно сомкнулись, отрезая от мира вечно гудящий подъездной пролет с его запахами мокрых курток и кошачьей еды. Кабина, обклеенная чьими-то визитками и граффити «Здесь был Сашок 2019», плавно тронулась вверх. Внутри, кроме привычного зеркала в мелкой крапинке, находились двое: тощий мальчишка лет десяти в ярко-зеленой толстовке с капюшоном, на котором красовался череп в наушниках, и мужчина под сорок, грузноватый, с усталым лицом и портфелем, из которого торчала красная обложка какой-то методички. Это был сосед с пятого этажа, дядя Ваня, которого в доме все считали тихим чудаком — бывший учитель литературы, теперь работающий в детском издательстве.
Лифт издал характерный печальный звук, качнулся на тросах, и мальчик, которого звали Дима, уцепившись за поручень, вдруг просиял. Он посмотрел на соседа с той особой доверительностью, которая возникает у детей в замкнутом пространстве, когда они чувствуют себя в безопасности, как в танке.
— Дядь Вань, а дядь Вань, — начал он, постукивая кроссовком по грязному полу. — Хочешь, историю расскажу? Жиза, сто процентов.
Дядя Ваня, который как раз размышлял о том, как бы получше пересказать шестиклассникам «Тараса Бульбу», чтобы они не уснули, вздрогнул и добродушно улыбнулся.
— Давай, Дим, рассказывай. Только коротко, а то у меня суп на плите, а моя электрическая плита, сама знаешь, коварная штука — выкипает за минуту.
— Не боись, — махнул рукой Дима. — Короче, такое дело. Есть два чела: один — Фитиль, а второй — Шнобель. Ну такие… два кента. У Шнобеля был велосипед, не простой, а электробайк, понимаешь? «Стелс» — хардтейл, амортизационная вила, дисковые тормоза, ваще улет. А Фитиль — лох безлошадный, пешком ходил.
Дядя Ваня попытался представить Шнобеля. В его голове возник образ академика с огромным носом, который пытается усидеть на горном велосипеде. Он сдержал улыбку.
— И что же этот… Фитиль сделал? — спросил он, чувствуя, как его внутренний филолог начинает тихо плакать от неологизмов.
— О, это классика жанра! — Дима даже подпрыгнул на месте, отчего лифт снова жалобно качнулся. — Фитиль приходит к Шнобелю и такой: «Слушай, бро, у тебя байк огонь, но слабоват для гонок. Давай я его прокачаю? У меня есть подрубленный контроллер на 3000 ватт. Поставлю — будет летать как угорелый». А Шнобель, кстати, был дуралей, тормозил по жизни. Он повёлся! Потому что Фитиль умел языком чесать — прям как блогер какой.
Мальчик перешел на шепот, хотя в лифте, кроме них, никого не было. Дядя Ваня, забыв про суп, невольно наклонился. Диалоги в исполнении Димы были полны экспрессии. Он жестикулировал так, будто дирижировал невидимым оркестром.
— Фитиль забрал велосипед. Исчез на два дня. Шнобель сидит, ждет, нервы на пределе. И вот, на третий день, Фитиль выезжает на велосипеде… но велосипед выглядит как полный швах! — Дима развел руками. — Колеса квадратные? Нет. Седло — ржавое корыто. Тормозов нет. А вместо того самого контроллера — палка с привязанной банкой из-под колы. И Фитиль такой, с умным лицом: «Прошивка на белую сборку, братан. Теперь байк думает сам. Он на квантовом суперпозиционном ходу. Ехать нельзя тронуться — ты одновременно и едешь, и стоишь. Понял?»
Дима, изображая Фитиля, приосанился и сделал такое лицо, будто сейчас откроет великую тайну мироздания. Дядя Ваня, который пытался удержаться от смеха, издал горлом странный булькающий звук.
— А Шнобель? — спросил он, понимая, что история попахивает чем-то гоголевским — авантюрой и глупостью.
— Шнобель, этот тормоз, купился! Он еще и доплатил Фитилю за «прошивку»! Две тысячи рублей с копейками. А потом полгода пытался на этом велосипеде с палкой и банкой тронуться с места. Стоял посреди двора, раскачивался и шептал: «Я еду… я не еду… я и еду, и не еду одновременно…» — Дима захихикал. — А Фитиль на эти деньги купил себе новый самокат. Только-только с маркетплейса. Во аферист, да? Как тебе жиза?
Лифт тем временем беззвучно перевалил за пятый этаж, но ни тот, ни другой не нажали кнопку остановки. Дядя Ваня стоял, прислонившись к стенке, и смотрел на мальчика с тем выражением, с которым археолог смотрит на только что раскопанный древний папирус — смесь ужаса и восторга.
— Дима, — наконец произнес он, потирая подбородок. — А откуда ты узнал эту… эту прекрасную, с точки зрения нарратива, историю?
— Так это, — Дима пожал плечами. — В ютуб-шортсах увидел. Там такой чел «У Глазунова шоу» рассказывал. Полмиллиона лайков. Классно же?
— Несомненно, классно, — вздохнул дядя Ваня. — Сюжет прямо-таки шекспировских страстей, облеченный в форму… э-э-э… уличной баллады. Кстати, Дим, а что вы сейчас по литературе в школе проходите? Небось, Гоголя уже начали?
Дима скорчил кислую мину. Это была его любимая тема для жалоб.
— Ой, дядь Вань, не напоминай. «Тарас Бульба». Скукотища смертная. Какие-то казаки, запорожцы, кулеш с салом. Текст древний, как мамонт. Ничего не понятно. Зачем этот Гоголь так понаписывал? Нельзя было попроще? Типа: «Тарас вышел на майдан, и там к нему подъехал Остап на коне и говорит: «Отец, а давай мы этих ляхов в капусту покрошим?» А Тарас говорит: «Сынок, ты меня удивил, но план годный»». Нет же, эта сложносочинённая муть про то, как «степь чем далее, тем становилась прекраснее».
Дядя Ваня вздохнул еще раз, теперь уже тяжелее. Он прекрасно понимал эту пропасть между живым, сочным языком, на котором говорил Дима, и мертвым, по мнению подростка, книжным слогом. И тут в его голове что-то щелкнуло. Может быть, потому что он целый день правил рукопись какого-то современного автора, пытавшегося подражать подростковым сленгам, а может, потому что лифт застрял на секунду между этажами, создав атмосферу вневременья.
— А знаешь что, Дим? — вдруг оживился он, и его глаза загорелись тем огнем, который всегда появляется у учителя, когда он собирается совершить педагогическое хулиганство. — Ты говоришь, Гоголь сложный? Скучный? Да я сейчас тебе одного Гоголя так переведу, что твой Фитиль со Шнобелем отдыхают. Готов?
Дима насторожился. Он уже собрался было нажать кнопку «Стоп», потому что его собственный этаж (восьмой) давно проскочили, но любопытство пересилило.
— А ну, давай, — сказал он, скрещивая руки на груди. — Раскулачивай своего Гоголя.
Дядя Ваня откашлялся, поставил портфель на пол, принял позу, напоминающую китайского мандарина, читающего указ, и заговорил. Голос его, обычно тихий и вкрадчивый, вдруг обрёл металлические нотки и ритм современного рэп-баттла.
— Слушай сюда, отаку Гоголя, — начал он, сверкая глазами. — Представь: зима, хтонь, чёрная дыра вместо неба. Месяц — такой внезапно выкатывает на небо, как дрифтер на доработанной «Приоре». Гладкий, жирный, светит на всю Ивановскую, будто прожектор в ночном клубе. А звёзды? Звёзды — это просто чилловые петросяны, которые пассивно агрятся на этом световом движе.
Дима открыл рот. Это было не то чтобы смешно, это было… странно знакомо. Дядя Ваня продолжал, размахивая руками, словно дирижер, перешедший на хардкор.
— И вот из-за халупы вылезает чел — кузнец Вакула. Но не простой кузнец, а такой… кринжовый экстремал. У него на лице не то чтобы прыщ, а прямо вулкан Везувий в миниатюре: «на щеке яма, а прыщ на лбу — так сказать, краш-тест для девчонок». И он запал на Оксану — дива с дискотеки, которая жёстко его дизреспектит. Она такая ему: «Вакула, ты лох небритый. Добудь мне черевички, но не простые, а которые сама царица носит. И не ссы, что это нереально. Иди, короче».
Дима хихикнул. Он уже забыл про свой этаж, про то, что на плите у дяди Вани, возможно, уже всё выкипело и превратилось в угли.
— А дальше начинается полный трэш, — воодушевился дядя Ваня, уже входя в раж. — Вакула решает: «А пошло всё к лешему! Пойду-ка я к чёрту». И чёрт, представляешь, такой сидит на хате, грустит, потому что его все зафейлили. А у чёрта, кстати, морда — как у уставшего кота после корпоратива. Вакула этот чёрта… ну, в общем, оседлал. И они летят. Но не просто летят, а через Пиздюльск, через Хреново, прямо до самой Саня-Петербурга.
— А там что? — выдохнул Дима, у которого глаза стали размером с пять копеек.
— А там, братан, настоящий движ. Запорожцы. Но не просто дядьки с усами, а такие… олигархи по вызову. У них шаровары — по колено, на поясе — сало и курица. И они идут на приём к царице. Но царица, Дим, это не просто тётя в короне. Это богиня. Она выходит такая вся из себя шоколадная, румяная, с каре, и говорит не «здравствуйте», а «ла-ла-ла, эт-эт-эт, а-а-а-а». И Вакула, наш сельский парень, не лыком шит. Он падает ниц и выдает тираду: «Ой вы гой еси, ваше императорское высочество! Не дайте загибонуть молодецкой душе! Нет у нас в Полтавской области таких черевичек, как у вас. Киньте мне пару, а? Даю руку и сердце, что не продам, а подарю Оксанке на хэллоуин!».
Дима уже не просто хихикал — он давился смехом, схватившись за поручень. Зеркало в лифте отражало эту странную пару: толстого дядьку с вдохновенным лицом проповедника и парня в толстовке с черепом, который трясся от припадка веселья.
— И что, дали? — выдавил он сквозь смех.
— А как же! — дядя Ваня вытер со лба пот, которого, впрочем, не было. — Царица-то наша баба-харош. Она пальчиком покрутила, нахмурилась, потом говорит: «Ну ладно, быдло ты прогрессивное. На вот тебе черевички. Только смотри, не потеряй по пути, а то у нас эти… санкции, доставка только курьером, да и то через Голландию». И кидает ему черевички — такие, что Вакула аж обомлел. На них звездочки сияют, как гирлянды с Алиэкспресса, а подковки — чистый золотач. Вакула их — цап в охапку, чёрта — за рога, и обратно, в Полтавскую губернию, со скоростью ласточки РЖД. Прилетает, Оксана уже с ума сходит: и туда-сюда — «Вернись, я всё прощу!». А он ей — «На, лови!» И кидает черевички. И тут хэппи-энд: все плачут, смеются, кузнец больше не смолит, а чёрт, между прочим, улетает на Бали открывать свой стартап по продаже виртуальных рогов. Как тебе Гоголь, Димон?
Дима молчал секунд пять. Потом издал звук, похожий на смесь икания и восторженного визга.
— Дядь Вань! Ты… ты крутой! Это же вообще зачот! Где ты этому научился? Ты чё, в айти работаешь?
— Нет, Дим, я в литературе работаю, — усмехнулся сосед, снова становясь обычным усталым мужчиной. — Просто Гоголь, он, брат, по сути, такой же мемный человечище. Он писал на языке, который в его время был олдскульным, бесячим и ультраживым. Он придумывал слова, фразы, которые его современники крутили у виска. «Птица-тройка», «какая необъятная ширь» — это же не скука, это чистый драйв. Просто надо найти нужный перевод. На твой язык. Я вот подумал: если бы Гоголь жил сейчас, он бы писал как твой Фитиль со Шнобелем. Только умнее и смешнее.
Дима задумался. Это был момент истины. Лифт, словно почувствовав наступление тишины, издал мелодичный сигнал и замер. Они были на самом верху — на девятом этаже, где никто не жил, потому что чердак давно заперли. Нужно было ехать вниз.
— А знаешь, — сказал Дима, нажимая кнопку первого этажа. — Я, наверное, когда приду, открою «Тараса Бульбу». На первой странице. Просто… так, одним глазом. А вдруг я там чего-то не доглядел? Вдруг этот Бульба тоже такой… не скучный дед, а крутой пахан, который может и наливать, и в челюсть дать, и речь толкнуть так, что все встанут?
— Вот это уже правильный настрой, — кивнул дядя Ваня. — Только ты уж, Дим, имей в виду: в настоящем Гоголе нет ни драфтовых черевичков, ни квантовых велосипедов. Там, знаешь, есть что-то пострашнее смешного. Там есть души. Мертвые. Но это мы как-нибудь в следующий раз в лифте разберем. Если, конечно, твой электрический суп меня не убьет раньше.
Они рассмеялись. Лифт пополз вниз, останавливаясь на пятом. Дверь открылась. Дядя Ваня, подхватив портфель, шагнул в коридор, пахнущий борщом и старыми обоями. Обернулся.
— Дим, а запомни главное, — сказал он серьёзно, хотя глаза смеялись. — На любом языке, будь то язык Фитиля или язык Гоголя, самую главную фразу сказал один чувак: «Чего смеетесь? Над собой смеетесь!». Эх, молодёжь… учи матчасть.
И дверь лифта закрылась, увозя Диму дальше, на первый этаж, к выходу во двор, где его ждал обычный велосипед без квантовых прошивок, но зато с настоящими колёсами. Мальчик улыбался. Впервые в жизни он хотел открыть книгу не потому, что задали, а потому, что ему стало жутко интересно: а что же там, за этими скучными буквами, если их немножко переиначить? Как там дядя Ваня сказал про чёрта на Бали? А может, и правда, стоит перечитать «Ночь перед Рождеством»… но уже по-настоящему.
Конец.
