Погасшие небеса над Нью-Йорком отражали всё, что случилось за последние три часа. Город ещё дышал, но каждый вздох давался ему с трудом — бетонные рёбра небоскрёбов зияли проломами, улицы покрывала стеклянная крошка, а в воздухе висел запах гари пополам с чем-то металлическим, приторным, напоминающим разогретую медь. Где-то вдалеке выли сирены, но звук казался приглушённым, почти нереальным, словно доносился из-под толщи воды. Реальность пошатнулась, как будто кто-то вынул из неё одну из опор, и теперь всё здание мироздания медленно оседало, скрипело и грозило рухнуть окончательно.
На обломках перевёрнутого грузовика сидел человек в пыльном коричневом плаще. Ткань была испачкана тёмными разводами, местами прожжена, левый рукав оторван почти целиком, обнажая жилистую руку с побелевшими пальцами. Билли Бутчер не выглядел победителем. Он вообще не выглядел как человек, способный победить. Скорее — как тот, кто выжил вопреки всякой логике, и теперь ему приходится нести на плечах груз, совершенно непосильный для хрупких человеческих костей.
Перед ним, распластавшись на изрытом воронками асфальте, лежало тело. Плащ, ещё недавно развевавшийся на ветру, теперь бесформенной тряпкой облепил могучий торс. Золотистые волосы потемнели от спекшейся крови, смешавшейся с уличной пылью. Грудь больше не вздымалась, и тишина — настоящая, глубокая, окончательная — стояла над этим местом такая, что звенело в ушах. Хоумлендер был мёртв.
Бутчер не сводил с него взгляда. Его правая рука всё ещё сжимала лом, теперь уже не просто кусок металла, а предмет, который войдёт в историю — хотя самому Бутчеру было плевать на историю. Острый конец инструмента обломился во время одного из ударов, и теперь воронёная сталь заканчивалась рваным сколом, на котором запеклось нечто, бывшее раньше кровью самого могущественного существа планеты. Капля сорвалась с острия, упала на асфальт, и этот звук получился на удивление громким, похожим на финальную точку в конце длинного, мучительного предложения.
Человек в плаще поднял взгляд к небу. Никаких самолётов. Никакой Vought International не спешила спасать своего героя. Возможно, они уже знали. Возможно, смотрели через спутники, подсчитывая убытки и думая, как переписать официальную историю. Им всегда это хорошо удавалось.
Тишина начала давить, и Бутчер понял, что если не нарушит её сейчас, то рискует никогда больше не произнести ни слова. Голос прозвучал хрипло, гораздо тише, чем он рассчитывал:
— Ты ведь думал, что этого не может случиться. Железякой. Обычной железякой. Не бомбой, не лазером, не очередным секретным дерьмом из лабораторий Френчи. Просто куском металла, который валяется на любой стройке. Понимаешь иронию? Хотя нет, ты уже ничего не понимаешь.
Он замолчал, ожидая, что мёртвый вот-вот откроет глаза, ухмыльнётся этой своей пафосной улыбкой и скажет что-то вроде «Скучал по мне, Бутчер?». Но тело оставалось недвижимым. Хоумлендер был мёртв — это факт, с которым пришлось смириться даже воспалённому, израненному сознанию Мясника.
За тридцать шесть часов до того, как тишина накрыла Пятую авеню, Хоумлендер стоял на крыше Башни Vought и смотрел на город совсем иначе. Тогда небо было ясным, подсвеченным неоновой рекламой и огнями тысяч окон. Семидесятый этаж возносился над Манхэттеном, и герой в красно-сине-золотом костюме ощущал то, что ощущал всегда, глядя вниз: абсолютное, ничем не замутнённое превосходство. Эти людишки, копошащиеся внизу, даже не представляли, насколько они уязвимы. Насколько всё их существование зависит от того, в каком настроении сегодня проснулся он — бог среди муравьёв.
Но в тот вечер настроение было паршивым. Не из-за внешних угроз — с ними Хоумлендер привык разбираться играючи, одним взглядом или лёгким движением запястья. Дело было в чём-то гораздо более раздражающем — в назойливом, как муха, ощущении, что его контроль ускользает. Старая история с Бутчером и его шайкой превратилась из мелкой неприятности в постоянный зуд, где-то на периферии сознания. Он мог уничтожить их в любой момент — но именно это «мог, но не делал» превращалось в проблему. Почему не делал? Потому что убить их означало признать их значимость. А Хоумлендер не мог позволить себе такой роскоши. Он — супергерой, а не мстительный психопат. Так должно было выглядеть со стороны.
Внутри же всё клокотало от ярости. Неделю назад Бутчер украл очередную порцию информации, компрометирующей Vought, и теперь новостные каналы смаковали подробности. Пока что — без прямых упоминаний самого Хоумлендера, но он понимал: Мясник не успокоится, пока не вывалит в публичное пространство всё, что знает. А знал он немало. Возможно, больше, чем кто-либо другой на планете. Эта мысль вызывала почти физическое отвращение — ничтожный человечек, лишённый какой-либо силы, смеет представлять угрозу? От одной идеи сводило скулы.
Герой оторвал взгляд от города и медленно, без помощи полёта, пошёл по краю крыши. Он любил иногда пройтись вот так — балансируя над пропастью без страховки, просто потому что мог. Смерть не была ему страшна — он был уверен, что смерть вообще не имеет над ним власти. Слишком долго система работала без сбоев: пули отскакивали, яды не действовали, лазеры рассеивались о кожу. Все эти бесконечные тесты, которые устраивал ему Фогельбаум в детстве, доказали одно: он — идеальное оружие, лишённое слабых мест.
— Ваше превосходительство, — раздался голос из наручного коммуникатора. Эшли. Её визгливый тон раздражал даже через динамик. — Только что поступил сигнал. Объект Бутчер замечен в промзоне Квинса. Камеры засекли его фургон.
Он улыбнулся уголком губ. Иногда подарки судьбы приходят сами. Мясник допустил ошибку, показавшись в месте, где слишком много камер Vought. И эта ошибка станет для него последней.
— Отлично, Эшли. Я разберусь. Никому не сообщай. Это будет… частный визит.
Он отключил связь, не дожидаясь ответа, оттолкнулся от бетонного парапета и взмыл в ночное небо, оставляя за спиной огни Башни. Ветер ударил в лицо, плащ взметнулся за спиной, и на мгновение всё показалось правильным. Именно так должен действовать супергерой — быстро, решительно, без оглядки на формальности. Только он знал: никакого героизма в этом полёте не было. Был только голод. Голод, который могла утолить только одна вещь — чья-то смерть. И желательно — мучительная, долгая, с криками и осознанием полного бессилия.
Промзона Квинса встретила тишиной. Старые кирпичные корпуса, заброшенные склады с выбитыми окнами, горы ржавого металлолома. Идеальное место, чтобы спрятаться. Идеальное место, чтобы умереть. Хоумлендер приземлился бесшумно — этот навык он отточил ещё в юности, когда выслеживал в лесах подопытных животных. Фургон Бутчера действительно стоял возле одного из ангаров, частично скрытый в тени. Внутри никого не было — супергерой просветил кабину рентгеновским зрением. Мясник где-то снаружи, возможно, в засаде. Это не имело значения.
Он двинулся вперёд, нарочно хрустя гравием, чтобы его услышали. Ему хотелось, чтобы Бутчер знал: хищник уже здесь. Пусть сердце колотится чаще, пусть адреналин затапливает кровь. Это сделает финал слаще.
— Выходи, Уильям. Я знаю, что ты здесь. Твоя маленькая игра в прятки затянулась. Не знаю, как ты это себе представляешь, но я немного устал.
Тишина была ответом. Хоумлендер сжал зубы и, не дожидаясь, рывком сорвал дверь ближайшего ангара. Сталь застонала, вылетела из петель и рухнула внутрь, поднимая облако пыли. Внутри — только пустые ящики да запах плесени.
— Хочешь поиграть? Ладно. Давай поиграем.
Он двинулся по цеху, сметая препятствия плечом, даже не глядя на них. Ярость копилась, набухала где-то под диафрагмой, требовала выхода. Почему этот таракан не сдаётся? Почему продолжает упираться, зная, что проиграет?
Взгляд выхватил тень, метнувшуюся за штабелями труб. Моментальный рывок — и вот уже стена пробита насквозь, кирпичи разлетаются красной крошкой, но за проломом никого. Только смех. Тихий, хриплый, на грани кашля смех, раздавшийся откуда-то сверху.
Хоумлендер поднял голову. На металлической балке, перекинутой под потолком, сидел Бутчер. Он был без своего обычного плаща, в какой-то натянутой на голое тело разгрузке, из которой торчали рукояти ножей и какая-то странная амуниция. В руках он держал лом — самый обыкновенный, чуть погнутый, с характерными потёртостями на рукояти.
— Привет, красавчик. Решил навестить старых друзей? Тронут. Правда тронут, аж до слёз.
Голос звучал ровно, без дрожи. И это бесило Хоумлендера больше всего. Мясник должен бояться, но он не боялся. Что-то здесь было не так.
— Ты совершил ошибку, Бутчер. Сегодня я не в настроении для твоих дешёвых спектаклей. Спускайся, и я, может быть, убью тебя быстро.
— О, я бы на твоём месте не зарекался насчёт быстро. Знаешь, сколько времени я ждал этого разговора? Сколько ночей не спал, прокручивая в башке, как именно это будет?
Хоумлендер усмехнулся, скрестив руки на груди. Поза, которую он подсмотрел в каком-то старом фильме и с тех пор считал своей коронной. Превосходство, уверенность, скука — всё в одном флаконе.
— И как же? Ты произнесёшь пламенную речь? Расскажешь мне про Бекку? Про все те несчастные жизни, которые я якобы погубил? Уволь меня от этих соплей. Ты жалок. Ты всегда был жалок — маленький человечек, потерявший жену и решивший, что может тягаться с богом. Знаешь, что такое бог, Билли? Это тот, кто не умирает. А ты — просто мешок с мясом, который я сейчас вскрою.
Бутчер не ответил. Вместо этого он спрыгнул с балки, приземлившись на корточки, и медленно выпрямился во весь рост. Без плаща он казался ниже, но в то же время — опаснее. Жилистое тело, сплошь покрытое шрамами, напряжённые мышцы, взгляд, который не обещал ничего хорошего.
— Ты прав, Хоумлендер. Я жалок. Я знаю это лучше тебя. Но ты знаешь, чему я научился за все эти годы? Боги умирают. Всегда умирают. Просто иногда им нужен кто-то, кто поможет.
— И ты собрался помочь? — супергерой расхохотался, и эхо заметалось под сводами ангара. — С этой штукой? — он указал на лом. — Да я сейчас…
Он не договорил. Движение, которое должно было стать молниеносным, вдруг замедлилось. Сначала Хоумлендер не понял, в чём дело — просто мышцы не отреагировали с нужной скоростью. Тело, всегда слушавшееся его мгновенно, теперь казалось чужим, налитым свинцом. Он дёрнулся вперёд, но ноги не оторвались от земли, как обычно, — пришлось сделать шаг, почти споткнуться.
— Что за…
Бутчер улыбнулся — улыбка вышла кривая, больше похожая на оскал.
— Видишь ли, дружок, может, ты и пропустил тот момент, когда перестал читать отчёты о своих медицинских показателях. А я — нет. Пять лет, Хоумлендер. Пять лет я собирал данные. Каждый анализ, каждое обследование, которое Vought пытался спрятать. Ты думаешь, ты неуязвим? Думаешь, этот чёртов “Компаунд V” навечно вшит в твои кости и не может ослабнуть?
Супергерой замер. Слова Бутчера проникали в сознание, как капли ледяной воды, но он отказывался в них верить. Паника — вот что это. Дешёвый трюк, чтобы заставить его сомневаться.
— Я смотрел данные, — продолжил Мясник, делая шаг вперёд. — Твоя сила нестабильна уже год. Год, слышишь? Сначала колебания были минимальными — никто бы не заметил. Но потом они усилились. Организм начал вырабатывать что-то вроде антител. Никто в Vought не хотел верить, потому что признать — значит признать конец их золотого мальчика. Но факты — упрямая вещь. Ты слабеешь. С каждой неделей. С каждым днём.
Хоумлендер почувствовал, как внутри поднимается горячая волна гнева, смешанная с чем-то новым, непривычным. Неужели страх? Нет, этого не может быть. Просто очередная ложь.
— Ты блефуешь, мразь. Я разорву тебя голыми руками.
Он рванулся вперёд, вкладывая в движение всю доступную силу. Удар кулаком должен был превратить Бутчера в кровавое облако, но Мясник сделал полшага в сторону, пропуская кулак мимо, и коротко ткнул ломом в корпус противника. Боль пронзила бок — не сильная, но настоящая, режущая, такая, какой Хоумлендер не испытывал много лет.
— Не веришь? Проверь сам. Спроси свою драгоценную сыворотку, сколько у тебя осталось сил. Спроси своё тело, почему оно больше не слушается тебя как раньше.
В ангаре началась схватка. Такая схватка, каких Хоумлендер не знал никогда. Раньше все бои были скорее игрой — размазать, сломать, бросить через стену. Сейчас же каждое движение давалось с усилием, требовало концентрации, расчёта. Тело, бывшее идеальной боевой машиной, превратилось во что-то неуклюжее, медленное. Мясник, напротив, двигался с хладнокровной точностью человека, который репетировал этот день тысячи раз. Удары ломом сыпались методично: в колено, чтобы сбить равновесие; в плечо, чтобы ослабить руку; по рёбрам, чтобы выбить дыхание.
Супергерой отступал, огрызаясь ударами, которые ещё недавно крушили танки, но теперь лишь заставляли Бутчера пошатываться. Кровь — его собственная кровь! — текла из рассечённой брови, заливала глаз, мешала видеть. Потом хрустнуло что-то в грудной клетке. Хоумлендер закричал — скорее от ярости, чем от боли — и попытался взлететь. Ноги оторвались от земли всего на метр, и этого хватило, чтобы получить удар ломом по позвоночнику. Тело рухнуло, подняв облако пыли.
— Вставай, — голос Бутчера звучал почти спокойно. — Давай, вставай. Ты же бог, верно? Боги не валяются в грязи.
Лежа на холодном бетоне, Хоумлендер впервые за десятилетия ощутил нечто, что можно было бы назвать ужасом. Не паника перед лицом врага, не страх смерти как абстрактной концепции, а осознание простого, унизительного факта: он слаб. Он уязвим. И теперь, когда маска непобедимости треснула, весь мир увидит, что скрывалось под ней. Никакой силы. Никакого величия. Только пустота и это жуткое, тошнотворное ощущение, что всё было ложью.
— Чего ты хочешь, Бутчер? Денег? Власти? Я могу дать тебе всё. Только остановись, и мы договоримся. Ты же умный мужик, ты понимаешь, что моя смерть ничего не решит. Vought создаст другого…
Мясник перебил его, и в голосе прорезалась та самая сталь, которая отличала его от всех остальных врагов: ни капли жалости, ни грамма сомнений.
— Я не хочу другого. Я хочу, чтобы ты исчез. Не для Vought, не для мира, не для какой-то высшей справедливости. Для неё. Ты сломал её жизнь, Хоумлендер. Ты сломал мою. И каждая секунда твоего существования — это оскорбление для памяти той, кого больше нет.
Удар ломом обрушился на голову. Хоумлендер успел подставить руку, и сталь встретилась с костью с глухим, неприятным звуком. Предплечье онемело, в ушах зазвенело. Герой откатился в сторону, вскочил на ноги, хватая ртом воздух. Левая рука висела плетью, в глазах двоилось.
— Не смей! Не смей говорить о ней! Ты, ничтожество! Ты думаешь, что понимаешь, кто я такой?! Я — Хоумлендер! Меня создали, чтобы править этим миром! Чтобы стоять над всеми вами, мелкими, завистливыми людишками!
Бутчер молча шагнул вперёд. Лом взлетел и опустился снова — на этот раз удар пришёлся по ключице. Послышался хруст, и Хоумлендер, взвыв, рухнул на одно колено. Боль затопила сознание, но сквозь неё пробивалось другое чувство — стыд. Жгучий, невыносимый стыд перед лицом собственного бессилия.
— Ты неправильно понимаешь своё место в истории, — произнёс Мясник, занося оружие для следующего удара. — Ты не правитель. Ты — бракованный продукт, который слишком долго лежал на полке и портил воздух. И сейчас я просто выполняю работу уборщика.
Схватка продолжалась ещё несколько минут — или часов? Время потеряло смысл. Хоумлендер дрался, цепляясь за остатки инстинктов, за звериную жажду выжить во что бы то ни стало. Но каждый пропущенный удар вырывал из него часть силы, каждый выпад Мясника достигал цели. Кровь заливала глаза, кости трещали, дыхание превратилось в хрип.
Последний момент наступил, когда Бутчер повалил его на спину, наступил коленом на грудь и занёс лом обеими руками. Остриё смотрело прямо в горло. В синих глазах Хоумлендера отразилось лицо его убийцы — лицо человека, измученного, израненного, но абсолютно спокойного. Никакой эйфории, никакого триумфа. Только усталость и странное, пугающее удовлетворение.
— Бекка, — прошептал Мясник одними губами.
И ударил.
Весь дальнейший побег из Квинса Бутчер помнил урывками. Как бросал окровавленный лом в багажник. Как отключался на пассажирском сиденье, пока фургон вёл ММ. Как просыпался в убежище, где Френчи, чертыхаясь, накладывал швы, а Кимико молча сидела в углу, сжимая в руках неизменный нож. Никто не поздравлял. Никто не говорил, что всё кончено. Потому что каждый в этой комнате знал: это ещё далеко не конец.
Спустя двое суток, сидя на обломках в центре Нью-Йорка и глядя на тело врага, Бутчер пытался разобраться в собственных чувствах. Месть, которую он вынашивал годами, наконец свершилась. Но где-то внутри, под слоями ненависти и горечи, зияла пустота. Хоумлендер был мёртв. Бекка от этого не вернётся. Да и сам он, если честно, не чувствовал себя более живым, чем этот остывающий труп у его ног.
— Знаешь, что самое смешное? — обратился он к мёртвому. — Я ведь тебе почти благодарен. Ты дал мне цель. Все эти годы у меня была цель. Ты. Теперь тебя нет. И что дальше?
Где-то наверху, в разрывах облаков, впервые за несколько дней…
