В баре «У Томми» было накурено, душно и шумно. Бутчер сидел в углу, сжимая стакан с дешёвым виски так, будто тот мог в любой момент выскользнуть и сбежать. Три дня прошло с момента, как он вернулся в Нью-Йорк. Три дня он пил, почти не спал и глядел в одну точку, пережёвывая одну и ту же мысль: Бека жива.
Он повторял это слово, как молитву, как заклинание против восьми лет лжи. Восемь лет он думал, что её больше нет. Что чёртов супер, Хоумлендер, сделал с ней что-то такое, чего Бутчер не мог простить даже Богу. И вот теперь — пожалуйста. Она здесь. Она ждёт его. Ждёт с ребёнком. С их ребёнком.
Бутчер не чувствовал радости. Он чувствовал злость. Глухую, тяжёлую, как бетонная плита. Злость на Vought, на Homelander’а, на самого себя. И на неё. Совсем чуть-чуть, но всё-таки. За то, что не дала знать. За то, что пряталась. Хотя умом он понимал: иначе было нельзя.
Телефон завибрировал в кармане. Сообщение от Маллори: «Завтра в десять. Не опаздывай. Она будет одна». Бутчер прочитал, потёр переносицу и заказал ещё виски. Нужно было протрезветь, выспаться и привести себя в порядок. Но вместо этого он пил до закрытия, а потом брёл в мотель, где снимал номер, пахнущий плесенью и чужой старостью.
Утром он стоял перед зеркалом и не узнавал себя. Мешки под глазами, щетина с проседью, взгляд загнанного пса. Бутчер умылся ледяной водой, надел чистую рубашку, которую купил накануне в дешёвом магазине, и попытался усмирить волосы. Получилось плохо. «Да пошло оно всё», — пробормотал он и вышел.
Встречу назначили в нейтральном месте — небольшом парке на окраине, подальше от камер и любопытных глаз. Маллори организовала всё по высшему разряду: периметр проверили, лишних людей убрали, даже скамейку выбрали так, чтобы не просматривалась из окон окрестных домов. Бутчер пришёл за полчаса. Сел на скамейку, закурил. Руки не дрожали, и это его удивляло. Внутри же всё ходило ходуном.
Бека появилась ровно в десять. Она вышла из-за поворота дорожки, и Бутчер на мгновение забыл, как дышать. Та же лёгкая походка, те же светлые волосы, собранные в хвост. Бека похудела, стала строже в линиях скул, но глаза — те же самые, серо-голубые, ясные, чуть настороженные. Она подошла ближе и остановилась в трёх шагах.
— Привет, Билли.
Голос. Тот самый голос, который он слышал в своих кошмарах и редких, мучительно-счастливых снах. Бутчер поднялся. Сделал шаг. Замер.
— Привет, Бекс.
Они стояли друг напротив друга, и восемь лет разлуки лежали между ними, как пропасть. Бутчер видел, как она напряжена, как нервно сжимает ремешок сумки на плече. Бека видела, как он осунулся, как заострились черты лица, как появилась в глазах та самая опасная тьма, которую она всегда чувствовала, но до конца не понимала.
— Садись, — сказал он хрипло. — Поговорим.
Она села на край скамейки, сохраняя дистанцию. Бутчер опустился рядом, но не слишком близко. Ему хотелось схватить её, прижать к себе так, чтобы кости затрещали, чтобы убедиться — настоящая, живая, тёплая. Но он сдержался. Потому что видел: Бека боится. Не его, нет. Она боится всего, что стоит за ним.
— Как ты? — спросил он глупо, просто чтобы что-то сказать.
— Жива, — ответила она с горькой усмешкой. — Это уже немало.
— Бека… — он запнулся. — Я думал, ты мертва. Восемь лет. Восемь, мать их, лет я жил с этим.
— Прости, — сказала она тихо. — Я хотела связаться. Правда, хотела. Но они… Vought… они угрожали. Сказали, что если я хоть как-то дам о себе знать, они убьют тебя. А потом, когда родился Райан… всё стало ещё сложнее.
Райан. Бутчер сглотнул. Имя резануло, как ножом. Сын. У него есть сын. И этот сын — наполовину Хоумлендер. От этой мысли внутри поднималась волна тошноты, смешанной с чем-то, что он не мог определить. Страх? Надежда?
— Сколько ему? — спросил он, глядя прямо перед собой.
— Восемь, — ответила Бека. — Почти девять.
Бутчер кивнул. Значит, она забеременела незадолго до исчезновения. Значит, всё то время, что он думал, будто Хоумлендер изнасиловал её и убил, она носила ребёнка. Его ребёнка. Их ребёнка.
— Он знает? Обо мне?
— Знает, что у него есть отец. Но не знает, кто ты. Пока не знает.
— А обо мне? — Бутчер усмехнулся. — О том, что я за человек?
Бека повернулась к нему. В её взгляде читалась усталость, та самая, которая накапливается годами бесконечного страха и ожидания. Она долго смотрела на него, а потом сказала:
— Я не знаю, какой ты сейчас, Билли. Тогда ты был хорошим человеком. Лучшим из тех, кого я знала. Но эти восемь лет… Я видела новости. Я слышала о том, что ты делаешь. О твоей команде. О твоей войне.
— Это война не моя, — отрезал он жёстко. — Это их война. Они её начали. Vought. Хоумлендер. Все эти ублюдки в плащах, которые считают себя богами. Они отняли у меня всё. Я думал, и тебя тоже.
— Билли…
— Нет, дай сказать. — Он повернулся к ней всем корпусом. — Я восемь лет жил с пустотой внутри. С ненавистью, которая жрала меня изнутри. Я делал вещи, от которых нормального человека стошнило бы. Я убивал. Я лгал. Я предавал. И всё это ради одной цели — добраться до Хоумлендера и разорвать его голыми руками. А теперь ты говоришь мне, что жива, что у нас есть сын, и что этот сын — его отродье?
Бека вздрогнула. Её лицо побледнело.
— Никогда, — произнесла она ледяным голосом, — никогда не называй его так. Райан — не отродье. Он мой сын. Наш сын. И то, что в нём течёт кровь этого монстра, не делает его монстром. Ты понял?
Бутчер осёкся. Он смотрел на неё и видел ту самую Бека, которую встретил когда-то в Лондоне. Упрямую, гордую, готовую стоять на своём до конца. Тогда она работала в отделе связей с общественностью, он — в оперативном управлении. Случайная встреча в коридоре, шутка, улыбка, кофе, разговор до утра. Всё закрутилось быстро, как смерч. Через полгода они уже жили вместе, ещё через полгода — поженились.
Бутчер тогда был другим. Ещё не озлобленным, ещё не сломленным войной, которую вёл невидимый враг. Он верил в справедливость, в то, что можно изменить систему изнутри. Бека верила в него. И это было самое ценное, что у него было.
А потом она пропала. Исчезла без следа. Полиция развела руками, Vought открестились. Бутчер искал её сам, задействовал все свои связи, но безуспешно. Через год ему подбросили доказательства: фотографии, медицинские заключения, свидетельства очевидцев. Всё указывало на Хоумлендера. Всё кричало о том, что Бека мертва.
— Прости, — сказал он глухо. — Я не хотел.
Бека молчала. Потом вздохнула и чуть подвинулась ближе.
— Ты должен понять одну вещь, Билли. Райан — не такой, как он. Он добрый. Он любит читать, любит животных, он никогда никого не обидел. У него есть способности, да. Но он не хочет их использовать. Он боится их. Я учила его быть человеком. Не супером. Просто человеком.
— И где он сейчас?
— В безопасности. С людьми, которым я доверяю.
— Маллори?
— Да. Она помогла. Она единственная, кто знал правду всё это время.
Бутчер стиснул зубы. Маллори. Старая лиса. Всё знала и молчала. Впрочем, он не мог её винить. Она делала то, что считала правильным. И, наверное, была права. Если бы он узнал о Райане раньше — он бы не выдержал. Сорвался бы. Наломал бы дров.
— Что теперь? — спросил он. — Ты вернулась. Зачем?
— Потому что я больше не могу прятаться. Потому что Vought начинает подозревать. Потому что Хоумлендер… он что-то чувствует. Я не знаю, как это работает, но он чувствует связь с Райаном. Он ищет нас.
— Пусть ищет, — сквозь зубы процедил Бутчер. — Я его встречу.
— Нет, Билли. Не так. Если ты нападёшь на него сейчас — он уничтожит всё. Тебя, меня, Райана. Ты не понимаешь, насколько он силён. И насколько он безумен. Ему плевать на людей, на правила, на всё. Единственное, что его хоть как-то сдерживает — это его репутация. Его образ. И он сделает всё, чтобы сохранить его. Если он узнает про Райана — он придёт за ним. И либо сделает таким же, как он сам, либо убьёт.
— Я не позволю.
— Я знаю. Поэтому я здесь. Нам нужно объединиться.
Бутчер горько усмехнулся. Объединиться. С ней. Против Homelander’а. Против Vought. С ребёнком, который несёт в себе кровь врага. Звучало как начало плохой шутки. Но он смотрел на Бека и понимал: другого выхода нет. Он не сможет оставить её снова. Не сможет потерять дважды.
— Расскажи мне о нём, — попросил он. — О Райане.
И Бека начала рассказывать. Сначала осторожно, подбирая слова, потом всё более свободно. О том, как тяжело рожала одна, в закрытом комплексе Vought, под присмотром врачей, больше похожих на тюремщиков. О том, как впервые взяла сына на руки и почувствовала одновременно страх и бесконечную, всепоглощающую любовь. О том, как он рос тихим, задумчивым ребёнком, который больше любил сидеть с книжкой, чем играть с другими детьми.
— Однажды, — говорила Бека, и голос её теплел, — ему было года четыре. Мы гуляли в саду, и он увидел, как птица ударилась о стекло и упала. Она лежала на земле, ещё живая, но сломанная. Райан подошёл к ней, присел и просто смотрел. А потом положил ладошку ей на спинку. И знаешь что? Птица шевельнулась. Встряхнулась. И улетела.
— Он умеет лечить?
— Не знаю. Это было один раз. Потом я заметила, что с ним почти ничего не случается: падает — не разбивает коленки, болеет — за ночь выздоравливает. Я думаю, в нём многое заложено. Но главное — он не хочет этого. Он боится своей силы.
Бутчер слушал, и внутри что-то медленно таяло. Ледяная корка, которой он оброс за восемь лет, дала трещину. Он пытался представить сына — маленького, с глазами Бека, но, возможно, с чем-то от него самого. Пытался представить, каково это — быть отцом. И не мог. Слишком много грязи налипло на его руки. Слишком много крови.
— Я не знаю, смогу ли я, — признался он тихо. — Быть отцом. Я не тот человек, Бекс. Ты даже не представляешь, что я делал.
— А ты расскажи, — сказала она просто.
И он рассказал. Не всё, конечно. Но достаточно. Про Французик, про Материнское молоко, про Kimiko. Про Мреющего, которого они взорвали изнутри. Про Гипнотизёра, которого он убил в туалете, глядя в испуганные глаза. Про то, как он шантажировал, пытал и подставлял. Про то, как однажды держал в руках пистолет и думал: не проще ли пустить себе пулю в лоб?
Бека слушала молча. Когда он закончил, она долго смотрела на свои руки, сложенные на коленях. Потом подняла глаза.
— Это ужасно, Билли. Всё, что ты сказал — ужасно. Ты стал чудовищем. Но… — она запнулась, — ты всё ещё здесь. Ты всё ещё хочешь защитить меня. Хочешь защитить Райана, хотя даже не видел его. И это значит, что внутри ты не умер. Ты спрятался. Глубоко. Но ты есть.
— Ты всегда умела находить во мне хорошее, — усмехнулся он. — Даже когда его не было.
— Оно было всегда. Просто ты не хотел его видеть.
Они просидели в парке до вечера. Говорили о прошлом, о Лондоне, о том, как Бека скучала по дождю и пабам. О том, как Бутчер пытался заглушить тоску работой и виски. О том, как они оба глупо верили, что когда-нибудь всё наладится.
Когда солнце начало клониться к закату, Бека сказала:
— Мне пора. За мной могут следить. Я пришла сюда одна, но гарантий нет.
— Когда я увижу его? — спросил Бутчер.
— Скоро. Я подготовлю Райана. Расскажу ему правду. Он должен знать, кто его отец. Настоящий отец. Не тот, кто дал ему гены, а тот, кто любил меня.
— Любил? — Бутчер переспросил с горечью. — Прошедшее время?
Бека встала. Поправила сумку. Посмотрела на него сверху вниз. В её глазах стояли слёзы.
— Я не знаю, Билли. Правда, не знаю. Слишком много времени прошло. Слишком много боли. Я любила тебя. Сильно. Но сейчас… Я должна думать о сыне. О его безопасности. О его будущем. И если ты хочешь быть частью этого будущего — ты должен измениться. Не убивать. Не мстить. Не разрушать. Ты сможешь?
Он тоже встал. Взял её за руку — осторожно, словно она могла рассыпаться от прикосновения.
— Я не знаю, смогу ли я, — повторил он. — Единственное, что я обещаю — я попробую. Ради тебя. Ради него.
Бека кивнула. Высвободила руку. Сделала шаг назад.
— Я позвоню. Жди. И, Билли… Постарайся быть осторожным.
Она ушла так же тихо, как появилась. Бутчер остался стоять посреди пустого парка, глядя на дорожку, где скрылась её фигура. В груди что-то саднило и пульсировало, словно старая рана, которую неловко зашили, вдруг начала заживать правильно.
Он закурил. Выпустил дым в тёмнеющее небо. Потом медленно побрёл к выходу, думая о том, что впервые за восемь лет у него появилось что-то, ради чего стоит жить, а не умирать. И это «что-то» имело имя. Бека. И Райан.
Вечером он вернулся в убежище. В подвале старого склада, где базировалась команда, было тихо. Французик возился с очередной взрывчаткой, Материнское молоко читал досье, Кимико сидела в углу, безучастно глядя в стену.
— Ну что, mon ami? — Французик поднял голову. — Ты видел её?
— Видел.
— И как?
Бутчер прошёл к столу, взял чью-то открытую банку пива и сделал глоток.
— Она жива. Она здорова. У меня есть сын.
В комнате повисла тишина. Материнское молоко отложил досье и уставился на него.
— Сын? — переспросил он. — От Хоумлендера?
— От него. Но это и мой сын. Бека говорит, он хороший парень.
— И ты веришь?
Бутчер посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул.
— Верю. Потому что её сын не может быть плохим.
Он не стал рассказывать им подробности разговора. Не стал объяснять, что чувствовал, глядя в глаза Бека. Это было личное. Слишком личное, чтобы делить даже с теми, кому он доверял жизнь. Он просто сказал, что теперь планы меняются. Что главная цель — защитить Бека и Райана. Что Хоумлендер подождёт.
Frenchie пожал плечами и вернулся к своей взрывчатке. Материнское молоко долго молчал, потом сказал:
— Ты понимаешь, что это может быть ловушкой? Что она может работать на Vought? Что ребёнок — это рычаг давления?
— Понимаю, — ответил Бутчер. — Всё понимаю. Но я должен рискнуть. Иначе я не смогу жить дальше.
Ночью он не спал. Лежал на жёсткой койке, глядя в потолок, и прокручивал в голове разговор с Бека. Каждое слово, каждый жест, каждую паузу. Бека была напугана, но не сломлена. Бека была осторожна, но не враждебна. Бека всё ещё помнила, какими они были раньше. И это давало надежду.
Он думал о том, как построить будущее. Не абстрактное «потом», а реальное. Чтобы Бека и Райан были в безопасности. Чтобы Vought не добрались до них. Чтобы Хоумлендер никогда не узнал о сыне, а если узнает — чтобы не смог приблизиться. Для этого нужны были ресурсы, связи, информация. Нужна была команда, готовая идти до конца.
Бутчер перебирал в уме возможные ходы. Маллори — союзник, но временный. Французик, Материнское молоко, Кимико — верные, но уставшие. Звёздочка? Она могла бы помочь, но слишком завязана на Семёрку. Hughie? Слишком мягок, слишком чист. Но именно такие, как Хьюи, и нужны, чтобы не потерять человеческое лицо.
Перед рассветом он встал, умылся и сел за стол. Взял ручку и лист бумаги. Начал писать список: что нужно сделать, чтобы защитить семью. Первый пункт был простым и страшным: «Убить Хоумлендера». Но потом он зачеркнул его и написал сверху: «Спасти Бека и Райана».
Потому что теперь приоритеты изменились. Не месть. Не война. Семья. Та самая, которую он потерял и обрёл заново. Та самая, ради которой стоило жить.
Через неделю Бека позвонила. Короткий разговор, всего несколько минут. Она сказала, что готова встретиться втроём. Что Райан хочет увидеть отца. Бутчер ответил коротко: «Я приду». И положил трубку.
Он стоял у окна старого склада, смотрел на серое утро и впервые за много лет чувствовал не только боль, но и что-то ещё. Что-то тёплое, пульсирующее под ребрами. Надежду.
Бека вернулась из мёртвых. И вместе с ней вернулся он сам. Тот Билли Бутчер, который когда-то умел любить. Который верил в справедливость. Который не был монстром.
До встречи с сыном оставалось три дня. Три дня, чтобы стать лучше. Три дня, чтобы поверить в то, что иногда даже такие, как он, получают второй шанс.
Он не знал, получится ли. Не знал, сможет ли Райан принять его. Не знал, сможет ли Бека снова полюбить. Но теперь у него была цель. Не разрушить. Создать.
И ради этого стоило попробовать всё. Даже самое невозможное.
