Осенний ветер гнал по степи сухую пыль, смешанную с пеплом сгоревших деревень. Лейтенант Алексей Сомов стоял у бруствера только что отрытого окопа и смотрел на запад, туда, где за серой пеленой дождя угадывалась широкая водная гладь. До реки оставалось меньше двадцати километров, но каждый из них был пропитан свинцом и кровью. Наступление, начавшееся в конце августа, развивалось стремительно, однако теперь, на подступах к водному рубежу, темп замедлился. Противник цеплялся за каждую высотку, за каждый овраг, за каждую сожжённую деревню.
Алексей поправил ремень планшета, висевшего на боку, и обернулся к своим бойцам. Взвод поредел за две недели непрерывных боёв. Из тридцати двух человек осталось девятнадцать, и половина из них были ранены, но отказывались уходить в тыл. Сержант Ковалёв, пожилой сибиряк с изрезанным морщинами лицом, молча набивал патронами пулемётные ленты. Рядом с ним, привалившись спиной к стенке окопа, дремал молодой связист Ефимцев, совсем мальчишка, призванный весной. Его гимнастёрка была велика, а пилотка постоянно сползала на глаза. Алексей помнил, как в первом бою Ефимцев дрожал так, что не мог вставить штык в крепление, но после третьей атаки перестал бояться. Или научился прятать страх глубоко, так, чтобы никто не видел.
— Товарищ лейтенант, — тихо позвал Ковалёв, не поднимая головы. — Говорят, за рекой немцы оборону капитально выстроили. Сплошные дзоты, минные поля, проволока в три ряда.
— Говорят, — отозвался Алексей. — А нам всё равно переправляться. Приказ есть приказ.
— Да я не к тому, — сержант пожал плечами. — Я к тому, что плавсредств не видать. На чём переправляться будем? На бревне?
— Найдём, — Алексей постарался сказать это уверенно. — На плотах, на рыбацких лодках, на подручных средствах. Лишь бы зацепиться за тот берег.
Он снова посмотрел на запад. Там, за пеленой дождя, лежала земля, которую предстояло отвоевать. Правобережная Украина. Богатые чернозёмы, сады, хутора, города. И главное — сам Днепр, третья по величине река Европы, естественный рубеж, за которым гитлеровцы рассчитывали отсидеться, перезимовать, перегруппироваться. Немецкое командование громогласно заявляло о неприступности «Восточного вала», о том, что советским войскам никогда не форсировать столь мощную водную преграду. Но Алексей знал: разговоры о неприступности — это одно, а действительность — совсем другое. Война научила его не верить громким словам ни с той, ни с другой стороны.
За спиной послышались шаги. К окопу, пригибаясь, подошёл командир роты капитан Звягинцев, невысокий, жилистый, с вечно прищуренным левым глазом — следствие контузии под Харьковом. Он опустился на колено рядом с Алексеем, достал карту, развернул на вещмешке.
— Смотри сюда, Сомов. — Палец капитана упёрся в синюю извилистую линию. — Вот здесь, севернее Киева, наступает Воронежский фронт. Южнее — Степной. Мы в полосе Центрального. Наша задача — выйти к реке на участке от Любеча до устья Припяти. Форсировать с ходу, закрепиться на плацдарме.
— Насколько широк разлив? — спросил Алексей.
— В этом районе — от трёхсот до семисот метров. Но учти, берег правый — высокий, обрывистый. Слева, где мы будем, — низкий, болотистый. Немцы на господствующих высотах. Им весь наш берег как на ладони.
— Значит, днём не сунуться.
— Днём и не надо. Пойдём ночью. В тумане. Подготовь людей, проверь оружие. Патроны беречь, но не жадничать — в бою на том берегу каждый диск на вес золота.
Капитан сложил карту и, не прощаясь, двинулся дальше по траншее, проверяя готовность роты. Алексей проводил его взглядом и подозвал к себе командиров отделений. Разговор был коротким, деловым: задача, порядок движения, сигналы. Ефимцев, проснувшись, уже возился с радиостанцией, вызывая штаб батальона для проверки связи. Дождь усилился, капли барабанили по каскам, стекали за воротники. Никто не обращал внимания.
Ночь опустилась быстро, как всегда бывает осенью. Темнота накрыла степь плотным пологом, разбавленным только вспышками далёких ракет на горизонте. Рота выдвинулась к реке скрытно, рассыпавшись по балкам и перелескам. Шли молча, без единого огонька, ориентируясь по компасу и едва заметным тропам, показанным сапёрами. Алексей то и дело сверялся с компасом, вглядываясь в черноту впереди.
Часа через полтора в воздухе отчётливо потянуло речной влагой. Запах воды, ила, мокрых камышей. Лес, через который они шли, поредел, сменившись зарослями лозняка и осоки. Под ногами захлюпало. Берег был близко.
Разведчики, ушедшие вперёд, вернулись с докладом: на правом берегу замечены огневые точки, пулемётные гнёзда, кое-где ходы сообщения. Немцы не ждали форсирования именно здесь, в этом болотистом, неудобном месте, и это могло сыграть на руку. Но расслабляться не стоило.
Алексей собрал взвод в неглубоком овраге, поросшем кустарником, и тихо, почти шёпотом, отдал распоряжения. Первый эшелон — два отделения на двух плотах, сколоченных сапёрами наспех из брёвен и досок. Второй эшелон — остальные бойцы на рыбацких лодках, найденных в затопленных сараях прибрежной деревни. Артиллерия поддержит с левого берега, как только начнётся стрельба. Главное — пересечь реку как можно тише, высадиться, зацепиться за кромку берега, подавить огневые точки и дождаться подкрепления.
— Вопросы? — спросил Алексей.
Вопросов не было. Все понимали, что задуманное — почти самоубийство, но другого пути не существовало. Кто-то должен был первым ступить на тот берег.
Плоты вышли в воду в полной темноте. Гребли сапёрными лопатками, досками, просто руками. Алексей стоял на коленях на переднем плоту, вглядываясь в чёрную воду, по которой расходились круги от мелкого дождя. Река дышала, жила, несла свои воды на юг, к морю, равнодушная к тому, что творилось на её берегах. Она видела на своём веку многое: скифов и половцев, запорожских казаков и татарские орды, армии Петра и полки Наполеона. Теперь она должна была стать свидетелем ещё одного сражения, одного из сотен, но почему-то именно этому предстояло войти в историю.
Поначалу всё шло тихо. Только плеск воды да шёпот бойцов, подбадривающих друг друга. Но когда до правого берега оставалось метров сто, небо вдруг разрезала осветительная ракета. Алексей инстинктивно пригнулся, хотя это не имело смысла: плот был виден с берега как на ладони. Секунда — и с высокого обрыва ударил пулемёт. Пули защелкали по воде, застучали по брёвнам. Кто-то вскрикнул, кто-то повалился в воду с глухим всплеском.
— Табань! — крикнул Алексей, хотя понимал, что отступать некуда. — Вперёд, братцы, только вперёд!
Он выхватил автомат, дал короткую очередь в сторону вспышки. Ещё одна ракета взвилась в небо, заливая реку белым мёртвым светом. Теперь было видно всё: два плота и три лодки, застывшие на воде, как мишени в тире. Пулемёт на том берегу заливался длинными очередями, к нему присоединились винтовки, затем гулко ухнул миномёт. Вода вскипела от разрывов.
Ковалёв на правом краю плота уже вытаскивал раненого бойца, не прекращая стрелять из своего пулемёта. Ефимцев, вжавшись в брёвна, отчаянно вызывал по рации артиллеристов.
— «Сокол», «Сокол», я «Чайка»! Дайте огонь по правому берегу! Цель — по моей команде!
Через несколько минут, показавшихся вечностью, над головой зашелестели снаряды. Левый берег озарился вспышками — это наши артиллеристы начали подавлять немецкую оборону. Грохот разрывов на высотах слился в сплошной раскатистый гул. Немецкий пулемёт на мгновение замолчал, но тут же снова ожил.
Плот ткнулся в песчаную отмель. Алексей первым спрыгнул в холодную воду по колено, увлекая бойцов за собой. Несколько человек упали, скошенные очередями. Остальные, разбрызгивая воду, рванулись к подножию обрыва. Правый берег оказался не просто высоким — он был глинистым, скользким от дождя и крови. Цепляясь за корни кустарника, за жухлые стебли травы, солдаты карабкались наверх. Немцы понервничали, вспышки выстрелов стали чаще, в ход пошли гранаты. Сверху на головы наступавших полетели комья земли, осколки, доски от разбитых ящиков.
Алексею удалось подняться на середину склона. Он укрылся за поваленным наполовину деревом, перезарядил диск, осмотрелся. Справа и слева слышались хриплое дыхание, стоны, ругань. Бойцы метр за метром вгрызались в оборону противника. Ковалёв, оставив пулемёт, бился в рукопашную с двумя немцами у самого гребня. Алексей дал короткую очередь, снял одного, второй обернулся — и был сражён прикладом подоспевшего Ефимцева. Откуда у этого мальчишки взялись силы?
На гребне началась свалка, длившаяся, как потом оказалось, около двадцати минут, но каждому из участников она показалась вечностью. Стреляли в упор, кололи штыками, били лопатами, душили, рвали друг друга. Постепенно сопротивление ослабло. Уцелевшие немцы откатились к запасным позициям, оставив первую линию траншей. Взвод Сомова, потерявший ещё семерых, закрепился на узкой полоске земли, прижавшись к разбитым блиндажам и воронкам от снарядов.
Алексей, тяжело дыша, опустился на колено за остатками бруствера. Вода стекала с каски, руки дрожали от напряжения, во рту стоял солоновато-железный привкус. Он огляделся. Над рекой вставал серый рассвет, подсвечивая очертания левого берега, откуда уже отчаливали новые плоты и лодки. Переправа продолжалась. Подкрепление шло через реку под всё ещё плотным огнём, но уже не таким яростным, как ночью. Артиллеристы нащупали цели и работали точно, накрывая немецкие огневые точки одну за другой.
— Всех раненых — в воронку, — приказал Алексей хриплым голосом. — Занять круговую оборону. Ждать роту.
Днём плацдарм был значительно расширен. Рота Звягинцева закрепилась, подошли соседние подразделения, сапёры начали наводить переправу. Немецкая артиллерия время от времени накрывала берег, но связной авиации не появлялось из-за низкой облачности. Над рекой плыл туман, смешанный с дымом от пожаров.
К вечеру следующего дня Алексей, получивший приказ передать взвод старшине и явиться на КП батальона, снова стоял у воды. Теперь он смотрел на Днепр с правого, высокого берега. Отсюда река казалась огромной, бесконечной, и мысль о том, что люди сумели переправиться через неё на утлых плотах под огнём, всё ещё не укладывалась в голове.
На КП его встретил комбат, майор Тихонравов, пожилой, грузный, с тяжёлым взглядом. Он принял доклад, молча выслушал, затем указал на карту, расстеленную на ящике из-под снарядов.
— Два километра к югу отсюда есть ещё один участок, — сказал он. — Там противник оборудовал позиции на господствующей высоте. Наши разведчики доложили: два пулемётных гнезда, миномётная батарея, до роты пехоты. Командование требует расширить прорыв. Вашему взводу — задача выдвинуться ночью, снять пулемётные гнёзда и обеспечить проход для батальона.
Алексей, не задумываясь, кивнул. Ему хотелось спать, ноги были ватные, плечо ныло от ушиба. Но он понимал: фронтовая логика проста — если ты уцелел, значит, будешь воевать дальше.
Операция началась в глухую полночь. Небо затянуло тучами, моросил мелкий холодный дождь. Взвод, пополненный десятком бойцов из маршевого пополнения, выдвинулся к высоте, обходя её с фланга по оврагу. Шли, как учили: без шума, без разговоров, только жесты и передача сигналов по цепочке. Алексей двигался впереди, рядом с сержантом Ковалёвым, и чувствовал ту особую собранность, которая появлялась перед каждым боем, — когда все чувства обострены до предела, а в голове нет ни одной лишней мысли.
Пулемётные гнёзда обнаружили себя, когда до них оставалось метров пятьдесят: из темноты вдруг блеснула короткая вспышка, затем ещё одна. Немцы услышали шорох. Алексей приказал залечь, выслал вперёд Ефимцева с двумя бойцами. Связист, оказавшийся не только смелым, но и поразительно ловким, вернулся через несколько минут с донесением: гнёзда расположены в тридцати шагах друг от друга, за ними — окоп с пехотой, дальше — миномётная позиция.
— Гранаты к бою, — шепнул Алексей. — Бросаем одновременно по моей команде, в полный рост не подниматься.
Взвод короткими перебежками подобрался на бросок. В воздух взвилась немецкая ракета, осветив склон. Тут же ударили пулемёты, но бойцы уже падали на землю, укрываясь за валунами и кустами. Алексей подал условный сигнал — резкий свист, перекрывший стрекот очередей.
Гранаты полетели одновременно, будто по взмаху невидимой руки. Два взрыва, один за другим, слились в грохот, осыпав землю градом осколков. Одно пулемётное гнездо замолчало навсегда. Второе, повреждённое, попыталось огрызнуться, но Ковалёв уже подполз сбоку и швырнул туда противотанковую гранату. Яркая вспышка, чёрный дым, тишина.
Дальше всё пошло по отработанной схеме, хотя на войне никогда ничего не идёт по плану. В окопы ворвались с трёх сторон. Немцы не ожидали такой дерзости: они были уверены, что главный удар придётся по побережью, а не по флангу. Началась рукопашная. Алексей, прыгнув в траншею, столкнулся лицом к лицу с рослым фельдфебелем в расстёгнутом кителе. Немец попытался выхватить пистолет, но лейтенант ударил первым — прикладом автомата в висок, наотмашь. Пистолет выпал из ослабевших пальцев, фельдфебель осел на дно окопа. Алексей не стал останавливаться, пробиваясь дальше по ходу сообщения.
Через полчаса высота была взята. Свыше тридцати немцев погибли, несколько человек сдались в плен. Остальные, отступив, растворились в темноте. Взвод понёс небольшие потери — трое убитых, пятеро раненых.
Алексей стоял на вершине высоты, глядя на противоположный берег, едва различимый в предутренней мгле. Откуда-то с востока, с левого берега, начали бить наши батареи, поддерживая наступление соседних частей. Грохот катился над рекой, отражаясь от воды и низких туч, и казалось, что сам воздух вибрирует от напряжения. Где-то далеко, на севере, разгорался бой за Любеч, на юге — за устье Тетерева. Десятки таких же взводов и рот, как у Сомова, штурмовали вражеские позиции по всему течению великой реки.
В последующие дни наступило нечто вроде затишья на участке Алексея. Немцы, отброшенные с прибрежных высот, перегруппировывались, подтягивали резервы. Наши войска накапливали силы на плацдарме, переправляли технику, боеприпасы, продовольствие. Сапёры под непрекращающимся обстрелом строили мост, инженеры разбирали завалы на дорогах, связисты тянули провода. Жизнь на плацдарме кипела.
Алексей несколько раз ходил на переговоры с артиллерийскими корректировщиками, уточнял схемы огня, участвовал в рекогносцировке местности. В один из вечеров, когда короткий бой утих, к нему подошёл капитан Звягинцев. На сей раз взгляд его был не прищуренным, а прямым и усталым.
— Поздравляю, Сомов, — сказал он спокойно. — Представлен к ордену Красной Звезды. И к званию старшего лейтенанта. За форсирование.
Алексей хотел ответить, что геройство — не его заслуга, что это всё бойцы, но капитан жестом остановил его.
— Знаю, что скажешь. Все так говорят. Ты, главное, людей береги. Нам ещё впереди — Киев.
— Киев? — переспросил Алексей.
— А ты что думал, мы здесь только для того, чтобы плацдарм удержать? Нет, лейтенант. Отсюда начнётся освобождение столицы Украины. Но это будет непросто. Немцы будут драться за город отчаянно, мы уже не раз это видели.
Прошло несколько дней. Плацдармы на правом берегу Днепра расширялись, соединялись. На севере войска вышли к Припяти, на юге — к излучине реки. Немецкое командование осознало, что «Восточный вал» трещит по швам. С лихорадочной поспешностью противник перебрасывал к местам прорывов танковые дивизии, штурмовые орудия, пехотные резервы. Бои разгорались с новой силой.
В один из таких дней взвод Сомова, усиленный взводом противотанковых ружей, занял оборону у небольшой деревеньки, названия которой Алексей так и не запомнил: от неё остались одни печные трубы, торчащие из чернозёма, как надгробные памятники. Немцы пошли в контратаку с рассветом, поддержанные тремя штурмовыми орудиями. Гул моторов приближался, земля дрожала. Первый выстрел из противотанкового ружья ударил по ушам, заставив всех вздрогнуть. Бронебойщик Фомин, пожилой колхозник из-под Рязани, с первого выстрела попал в смотровую щель головной самоходки. Машина задымила, остановилась, но остальные продолжали ползти.
Алексей, укрывшись за каменным фундаментом сгоревшего дома, корректировал огонь артиллерии. Его радиостанция периодически ловила помехи, но всё же работала. Он передавал координаты на тот берег — и через полторы минуты снаряды ложились точно в цель. Меткая стрельба артиллеристов заставила немецкие танки повернуть, но пехота, рассеянная по полю, всё перла вперёд. Бой длился до полудня. Немцы отступили, оставив на поле полтора десятка убитых. Взвод потерял ещё троих.
Осень вступала в свои права. Ночи становились холоднее, дожди — затяжнее. Бойцы мёрзли в наскоро вырытых окопах, кутались в плащ-палатки. Продовольствие доставляли с перебоями: понтонный мост был повреждён, приходилось переправлять его на лодках и плотах, а днём противник обстреливал реку…
