Великий князь Владимир, восседая в своей светлице, уже третье утро кряду хмурил брови так, что даже бывалые бояре старались не встречаться с ним взглядами. А всё оттого, что днепровская вода, ещё вчера послушная и быстрая, сегодня текла вспять, заливая пристани и пугая рыбаков. Костерки в домах горели вполсилы, давая больше чада, чем тепла, а кашу в горшках нельзя было сварить ни за какие коврижки – огонь лишь лениво облизывал днище, не желая разгораться. Но хуже всего обстояли дела с ветром. Он дул порывами, внезапными и злыми, срывая соломенные крыши и опрокидывая телеги на базарной площади.
Алёша Попович, сын ростовского попа, стоял у раскрытого оконца в гостевой палате и задумчиво жевал травинку. Богатырская стать при нём, конечно, водилась, но не та, что у Ильи Муромца – каменная, непоколебимая. И не та, что у Добрыни Никитича – вежливая и обстоятельная. Нрав у Алёши был горячий, взгляд цепкий, а ум – изворотливый, как угорь. Именно сейчас этот ум ему и пригодился.
Пока дружинники и старшие богатыри хватались за мечи и шеломы, пытаясь понять, с какой стороны ждать набега нечисти, Алёша отправился не в арсенал, а в библиотеку. Точнее, в ту каморку при княжеском тереме, где летописец хранил ветхие свитки. Там, среди запахов пыли и воска, он нашёл то, что искал. В одном пергаменте говорилось о древних духах стихий, что жили бок о бок с людьми, пока однажды не поссорились из-за того, кто из них главнее. «И бысть тогда распря великая, – гласил текст, – ибо Вода рекла, что без неё всё живое иссохнет, Огонь же бахвалился, что лишь его свет разгоняет тьму, а Ветер утверждал, что без его дыханья и облака не прольются, и пламя не вспыхнет. И ушли они из мира людей, обиды затая, и лишь хитроумный муж смог вернуть их, не мечом, но словом убедив».
«Хитроумный муж», – хмыкнул себе под нос Алёша Попович. – «Ну, это как раз по моей части».
Он кликнул своего верного коня – Гая Юлия Цезаря, который, несмотря на громкое имя, больше напоминал лохматого пони, чем боевого скакуна, и обладал характером въедливого таможенника. Конь фыркнул, когда Алёша взвалил на него не мешок с припасами, а торбу с пустыми баклажками и кувшинами.
– В поход, Юлий, – объявил богатырь, поправляя шапку. – Будем мирить тех, кто поругался.
Гай Юлий Цезарь закатил глаза так красноречиво, что любому стало бы ясно: он думает о бессмысленности бытия и о том, что ему достался самый сумасбродный хозяин на всей Руси.
Путь их лежал к Лысой горе, что высилась в дне пути от Киева. Местные бабки-шептухи сказывали, что именно там, в глубокой расщелине, иногда можно услышать, как переругиваются невидимые существа. Погода портилась с каждой верстой. Ветер, будто разъярённый пёс, бросался под ноги коню, норовил сдёрнуть с плеч Алёши плащ. Дождь начинался и тут же прекращался, словно вода сама не могла решить – лить ей с неба или подождать. Один раз на обочине Алёша заметил, как из маленькой лужи вода не испарялась на солнце, а собиралась в тонкую струйку и, подрагивая от напряжения, текла… вверх по стволу берёзы, чтобы скрыться в листве.
– Чудеса, да и только, – пробормотал он, спешиваясь.
Расщелина встретила его не тишиной, а хаосом звуков. Из глубины доносился треск, шипение и завывание, сливающиеся в одну непрерывную какофонию. Привязав Гая Юлия Цезаря к корявой сосне, Алёша Попович начал спускаться. Камни осыпались под ногами, но богатырь ловко, по-кошачьи, прыгал с уступа на уступ, пока не очутился в просторной подземной пещере.
Зрелище открылось то ещё. Посреди пещеры, на большом плоском валуне, ворочался сгусток колючего, злого пламени. Огонь был не красный и не жёлтый, а какой-то серый, оставляющий сажу на всём, к чему прикасался. Напротив него, в выемке, подрагивало озерцо мутной, взбаламученной воды. Вода то и дело вскипала без жара, выбрасывая в сторону обжигающие брызги. А над ними, под самым сводом пещеры, кружил миниатюрный смерч, набитый пылью и сухими листьями.
Все трое издавали звуки, которые при желании можно было принять за речь. Но говорили они одновременно, перебивая друг друга.
– …да что ты понимаешь, мокрая тряпка! Без меня бы вы все во тьме сидели и дрожали! – трещал Огонь, и при этих словах язычок пламени обернулся в сторону Воды, словно показывая кулак.
Водяное озерцо взбурлило, и на поверхность выкатился большой пузырь, который тут же лопнул с яростным «П-ш-ш-ш!».
– Дрожали? – звенел в ответ голос, похожий на журчание ручья по стеклу. – Да ты без меня и секунды не проживёшь, уголёк недогоревший! Я тебя в один миг остужу, только и останется от твоего величия, что вонючий дымок!
– Ой, ой, ой, – завывал сверху Ветер, и в его голосе слышалась едкая ирония. – Послушать вас, так вы оба пупы земли. А кто семена по миру разносит? Кто облака на поля гонит? Кто, в конце концов, ваш хвалёный огонёк раздувает, чтобы он хоть на что-то сгодился, кроме как коптить небо? Я! И никто из вас мне спасибо не сказал ни разу!
– Спасибо? – взвизгнул Огонь. – Да ты, сквозняк невоспитанный, в прошлую среду затушил мой самый красивый лесной пожар! Я его три дня раздувал, старался!
– Потому что ты чуть дубраву священную не спалил, глупец! – отозвался Ветер. – А я её от дыма спас, легенды и истории овевая!
Алёша Попович прислонился к холодной стене пещеры, сложил руки на груди и слушал. План в его голове уже обретал очертания. Он прокашлялся, привлекая внимание, но его никто не заметил. Тогда он громко, во весь богатырский голос, произнёс:
– Здорово живёте, честные господа стихии!
Шум стих, будто огромной ладонью накрыли. Смерч замер, повиснув в воздухе клубящимся конусом. Вода перестала бурлить, собравшись в идеально ровное зеркальце. Огонь съёжился до размеров свечного пламени, но свет его стал ярче и злее.
– Ты кто таков? – прошелестел Ветер, опахнув Алёшу пылью.
– Ты как сюда попал, человек? – прошипела Вода, и её поверхность пошла угрожающей рябью.
– Зачем пришёл? – щёлкнул Огонь, выбрасывая сноп искр.
Алёша Попович учтиво поклонился, коснувшись рукой пола пещеры.
– Меня зовут Алёша, сын попа Леонтия, из славного города Ростова. А пришёл я, потому что ваша семейная ссора уже весь Киев на уши поставила. У нас там вода в Днепре вспять течёт, огонь в печах не греет, а ветер кур щиплет, как заправский лис. Я не воевать пришёл, а поговорить.
– Поговорить? – гулко рассмеялся Ветер. – Да ты знаешь, что мы здесь сотню лет спорим, и всё не можем решить? Что ты, смертный, можешь нам сказать?
– А вы, – Алёша прищурился, – попробуйте решить не в споре, а в деле. Давайте устроим состязание! Я вам задания дам, и посмотрим, кто из вас лучше всех. Кто победит, того и будем считать самым важным. Справедливо?
Повисла тишина. Духи переглянулись – насколько это вообще возможно для сгустка пламени, лужи и вихря. Первой согласилась Вода. Её поверхность подёрнулась тонкой сеткой волн, что означало задумчивость.
– Справедливо, – прожурчала она. – Я не боюсь никаких состязаний. Я всех умою.
– Буквально, – хмыкнул Огонь, но тоже разгорелся ярче. – Ладно, попович, давай свои задачи. Только чтобы честные! А то знаю я вас, людей, всё норовит кто-то обмануть.
– Будь покоен, дух пламени, – кивнул Алёша. – Всё будет по чести.
Он достал из-за пазухи три глиняных плошки, которые предусмотрительно захватил с собой.
– Первое задание – самое простое, – объявил он, расставляя их на валуне. – Я хочу испить чистой, прохладной водицы. Устал с дороги. Вода, покажи, на что ты способна.
Водяной дух встрепенулся. Озерцо завибрировало, и от него отделилась идеально прозрачная, сверкающая в неверном свете капля. Она повисла в воздухе, переливаясь всеми оттенками лазури, и медленно, торжественно поплыла к плошке. Но как только она оказалась над глиняной посудиной, вмешался Ветер. Ему стало завидно, что кто-то выполняет задание первым.
– Позволь, я помогу! – взвыл он и дунул. Капля, вместо того чтобы упасть в плошку, взметнулась к потолку и размазалась по камню.
– Ах ты, негодник! – взбурлила Вода и плеснула в Ветер целой пригоршней брызг, которые на полпути превратились в острые ледяные иглы.
Ветер взвизгнул и ответил порывом такой силы, что бедный Огонь, только-только начавший разгораться для своего задания, едва не погас окончательно. Он зашипел, как кот, на которого наступили, и в сердцах плюнул сажей в обоих спорщиков.
Алёша Попович схватился за голову. Первая же попытка мирного соревнования обернулась балаганом.
– Стойте! Стойте, неугомонные! – закричал он, размахивая руками. – Разве ж это дело?
Духи немного утихомирились, но атмосфера в пещере накалилась до предела. Вода обиженно отползла в свой угол, Ветер разорванными клочьями метался под сводом, а Огонь и вовсе спрятался за камнем, только дымок виднелся.
– Я, кажется, понял, – Алёша почесал затылок. – Поодиночке у вас ничего не выйдет. Давайте попробуем иначе. Второе задание будет общим. Мы заварим чай. Самый лучший, душистый, с малиной. Чай – дело сложное. Тут нужна и вода чистая, и огонь жаркий, и чтобы ветерок дымок от костерка уносил, а не в глаза пускал. Справитесь? Только вдвоём, нет, втроём.
Стихии зароптали. Задание казалось им унизительным. Как это – работать вместе, когда каждый из них – сила изначальная? Но перспектива заварить что-то особенное, а главное – доказать свою значимость в процессе, взяла верх.
Первым на середину пещеры выбрался Огонь. Он старался, раздуваясь до размеров хорошего костерка. Жар исходил от него ровный, ласковый.
– Мне бы дровишек, – прогудел он. – А то палить-то нечего.
Ветер тут же приволок охапку сухого мха и несколько щепок, которые умудрился собрать по углам пещеры, не поднимая пыльной бури. Он легонько, почти нежно, подул на Огонь, когда тот лизнул растопку. Пламя благодарно вспыхнуло, набирая силу.
– Теперь вода! – скомандовал Алёша. На плоский камень он водрузил небольшой котелок, найденный в седельной сумке.
Водяной дух, всё ещё обиженный, нехотя подполз к котелку и выдохнул в него тонкую, хрустальную струю. Но струя была холодна как лёд. Котелок, соприкоснувшись с раскалённым дном, которое разогревал Огонь, издал жалобный «дзынь» и треснул ровно пополам. Вода залила пламя, Огонь зашипел, Ветер взвыл от неожиданности, а Алёша подпрыгнул, уворачиваясь от горячих брызг.
– Ну вот что ты делаешь, мокрая курица! – взорвался Ветер. – Кто ж в раскалённый котёл ледяную воду льёт?!
– Откуда мне знать ваши человеческие тонкости! – огрызнулась Вода, собравшись обратно в лужицу. – Моё дело – быть водой, а не поварёшкой.
И тут началось. Вся предыдущая ссора показалась лёгкой размолвкой. Духи кричали друг на друга, перебивая и обвиняя во всех смертных грехах. Огонь упрекал Воду в том, что она тушит всё на своём пути. Вода кричала, что Огонь выпаривает её сестёр-ручейков. Ветер обижался, что его не ценят, и грозился устроить такую бурю, что Киев улетит к чертям на кулички. Казалось, ещё немного, и пещера обрушится от мощи их противостояния.
Алёша Попович понял, что пора действовать решительно. Он вскочил на валун, который занимал Огонь, чем вызвал его изумлённое потрескивание, и свистнул в два пальца. Свист был такой громкий и пронзительный, что Ветер на мгновение затих от уважения.
– А ну цыц! Все трое! – гаркнул богатырь так, как умел только он – с молодецкой удалью и непоколебимой уверенностью. – Слушайте сюда, спорщики. Вы похожи на трёх глупых петухов, что дерутся на одном дворе, не замечая, что у них над головами один ястреб кружит.
– Какой ещё ястреб? – подозрительно спросил Огонь.
– Невежество и раздор – вот ваш ястреб, – отрезал Алёша. – Вы тут выясняете, кто главнее, а внизу, в мире людей, всё прахом идёт. Без вас. Понимаете? Без каждого из вас. Не можете вы друг без друга. Ты, Огонь, без Воды – просто дикий пожар, что гореть не сможет долго. Выжжешь всё, да и погаснешь с голоду. Ты, Вода, без Ветра – стоячее болото, которое ряской зарастёт и протухнет. А ты, Ветер, без них – просто бессмысленный сквозняк, которому ни дров раздуть, ни корабли подогнать к берегу.
Духи притихли. В словах поповского сына была та простая, обезоруживающая правда, которую они в своей гордыне никогда не рассматривали.
– Я вам больше скажу, – Алёша сменил гнев на милость и спрыгнул с камня. – Я, может, и не самый умный на Руси, но одну историю знаю точно. Лежит у нас в Ростове один камень здоровенный. Валун. И лежит он там тыщу лет. И надпись на нём есть. И никто её прочесть не может, пока дождя нет.
– Это почему же? – заинтересовался Ветер, любитель легенд.
– А потому, – подмигнул ему Алёша, – что буквы на нём выбиты не краской, а светом и тенью. И только когда Солнце (а это, заметь, старший брат Огня) падает на камень особым образом, да Вода дождём его омывает, да Ветер пыль вековую сдувает – тогда и открывается надпись. А написано там: «Лишь в единстве сила». Так вот, братцы, придётся вам мириться. Не ради меня, не ради Киева, а ради себя самих. Потому что без вашей общей работы и мира во всём мире не будет.
В пещере воцарилась тишина. Такая глубокая, что Алёша услышал, как стучит его собственное сердце. Вода первой нарушила молчание. Её поверхность пошла рябью, которая складывалась в причудливые узоры – так она думала.
– Попович говорит дело, – прожурчала она наконец. – Я устала от вечной войны. Помню, как мы играли на заре мира, создавая радуги. Я давала влагу, ты, Огонь, – свет, а Ветер разгонял тучи в нужный момент. Это было прекрасно.
Огонь замерцал, цвет его сменился с серо-злого на уютный, золотисто-жёлтый.
– Радуги… – протрещал он задумчиво. – Да, было дело. Красиво получалось. Я тогда ещё не был таким вспыльчивым.
Ветер, не говоря ни слова, спустился пониже и ласковым сквознячком обтёр пыль с плеч Алёши.
– Ладно, – прогудел он. – Уломал, хитрец. Что нужно делать?
Алёша облегчённо выдохнул.
– Для начала – простое чудо. То, что вы делаете каждый день, но вместе. Верните в мир порядок. Пусть вода в Днепре течёт туда, куда ей положено. Пусть огонь в печах Киева ровно горит. А ветер пусть дует в спину купцам и мельникам, а не сбивает их с ног.
Духи переглянулись. Это вышло очень забавно. Язычок пламени склонился к лужице, а смерч чуть наклонил свою вершину. Они будто бы кивнули друг другу.
– Тогда на счёт три, – сказала Вода. – Раз, два, три!
В то же мгновение воздух в пещере сгустился и запульсировал силой. Водяной дух вскипел и исчез, просочившись сквозь каменные стены туда, где его ждали русла рек. Огонь вспыхнул ослепительным столпом и растёкся по невидимым жилам земли, спеша к остывшим очагам. Ветер и вовсе пропал без шума, только лёгкий бриз в последний раз взъерошил волосы Алёши.
Богатырь выбрался из расщелины, когда солнце уже клонилось к закату. Мир вокруг изменился. Листья на деревьях трепетали от ровного, ласкового ветерка. Из родника неподалёку бежала хрустальная, правильная вода, и даже Гай Юлий Цезарь, отвязавшись, уже мирно её пил, блаженно прикрыв глаза.
– Ну что, Юлий, – Алёша похлопал коня по шее, – теперь и домой можно. А то князь наверняка паникует.
Возвращение в Киев было триумфальным, хоть и тихим. Никто не гремел фанфарами, но когда Днепр снова понёс свои воды к морю, а в пекарне у Митьки-пекаря хлеб вышел ровным, с хрустящей корочкой, слухи о причастности Алёши разнеслись со скоростью того самого Ветра, с которым он подружился.
Великий князь Владимир, разумеется, призвал его к себе. В гриднице было полно народу: бояре, дружинники, тут же стояли Илья Муромец, чьи плечи выдавали в нём гордость за младшего товарища, и Добрыня Никитич, вежливо улыбавшийся в усы.
– Ну, рассказывай, Алёша Попович, – пробасил князь, подперев голову рукой. – Как одолел напасть, да без меча? Сказывают, бабьими уговорами духов угомонил?
В палате засмеялись. Но смех был не злой, а скорее облегчённый. Алёша, ничуть не смущаясь, вышел вперёд и поклонился.
– Зачем же бабьими, княже? – ответил он лукаво. – Богатырскими! Только богатырская сила не всегда в дланях да в плечах бывает. Иногда она вот тут, – он постучал себя по лбу, – да вот тут, – приложил руку к груди. – Спорили духи стихий, кто из них главнее. Я и подумал: а что, если им напомнить, как они в детстве мира радугу делали? Оказалось, им просто не хватало доброй памяти и общего дела. Я им это дело и дал.
– И всё? – удивился князь. – И они, стихии изначальные, послушались простого человека?
