Подарок с того света
В большой гостиной рублевского особняка впервые за много лет пахло не холодным официозом и дорогими сигарами, а живой хвоей, мандаринами и домашним уютом. За панорамными окнами кружилась густая ноябрьская метель, а внутри, у растопленного камина, собралась вся семья.
Поводов для тихого торжества было сразу два. Утром совет директоров единогласно утвердил Кирилла в должности полноправного президента корпорации, а после обеда они с Полиной вернулись с первого планового УЗИ. Маленький черно-белый снимок в рамке теперь стоял на каминной полке, и Виктор Павлович то и дело бросал на него горделивые, потеплевшие взгляды.
Елена Петровна, мама Полины, разливала по чашкам душистый чай с чабрецом, улыбаясь так спокойно, словно двадцати лет страха в Сибирске никогда и не было.
— Главное, чтобы характер был твой, Полина, — добродушно ворчал Виктор Павлович, поглаживая седые усы. — Тогда за будущее компании я спокоен. Этот правнук еще всем нам покажет, где раки зимуют.
— Дед, дай ребенку хотя бы родиться, прежде чем сажать его в кресло председателя совета директоров, — рассмеялся Кирилл, сидевший на диване вполоборота к жене и не выпускавший её ладонь из своей руки.
В дверях гостиной появилась домработница Нина:
— Кирилл Викторович, там Максим приехал. Говорит, на пять минут, поздравить вас с назначением.
— Зови, конечно! — оживился Кирилл.
Через минуту в зал вошел Максим. Стряхнув снежинки с воротника кашемирового пальто, он широко улыбался, держа в руках букет белых роз для Полины и две бархатные коробочки.
— Простите, что без приглашения, но пропустить день, когда мой лучший друг официально стал главным боссом, я просто не мог! — Максим тепло обнял Кирилла за плечи, галантно поцеловал руку Полине и повернулся к старшему Лаврову. — Виктор Павлович, а это лично вам. В знак глубочайшего уважения к человеку, который заложил фундамент этой империи. Я долго искал эту вещь на закрытых аукционах.
Он протянул старику темно-бордовую футляр-шкатулку.
Виктор Павлович благосклонно кивнул и откинул крышку. На черном бархате лежали старинные серебряные карманные часы на массивной цепочке. Стекло на циферблате было пересечено старой глубокой трещиной, застывшей ровно на отметке «14:15».
Улыбка медленно сползла с лица патриарха. Пальцы старика, еще секунду назад уверенно державшие футляр, вдруг мелко задрожали. Он нажал на пружину, открывая внутреннюю серебряную крышку часов, и прочитал полустертую гравировку: «Платону в день тридцатилетия. Строй на века. 1984 г.»
Хрустальный бокал с водой, который Виктор Павлович держал в другой руке, выскользнул из онемевших пальцев и со звоном разлетелся на сотни осколков о мраморный пол у камина.
— Дед?! — Кирилл мгновенно вскочил с дивана. — Что с тобой? Сердце?!
Виктор Павлович не слышал его. Он смотрел на Максима широко раскрытыми, побелевшими глазами, словно перед ним посреди гостиной восстал мертвец.
А Максим стоял у камина, спокойно засунув руки в карманы брюк, и его привычная теплая, дружелюбная улыбка едва заметно изменилась — в уголках глаз проступил незнакомый, пронзительный лед.
— Кажется, вы узнали раритет, Виктор Павлович, — мягко произнес Максим. — Берегите их. У этих часов удивительно точный ход. Что ж, не буду мешать семейному вечеру. Мне пора. Кирилл, Полина — еще раз поздравляю.
Он развернулся и неспешным шагом вышел из гостиной.
Полина встревоженно сжала руку мужа: она никогда не видела Виктора Павловича таким. Старик тяжело опустился в кресло, прижимая к груди серебряную луковицу часов и хватая ртом воздух.
И в эту самую секунду в кармане Кирилла резко, оглушительно зазвонил телефон. Высветился прямой номер следователя по особо важным делам, который вел дело Вадима Громова.
— Слушаю, — Кирилл прижал трубку к уху и с каждой секундой его лицо становилось все мрачнее. — Как сбежал?! При этапировании в СИЗО?! Вы в своем уме, там же был конвой?! Понял. Усиливаю охрану дома.
Кирилл сбросил вызов и повернулся к побледневшей Полине:
— Полтора часа назад на выезде из Москвы вооруженная группа перехватила автозак. Вадим Громов на свободе.
— Это не Громов… — вдруг глухим, каркающим шепотом произнес Виктор Павлович, глядя на серебряные часы в своей трясущейся ладони. — Громов — просто цепной пес. Это Воронцов. Человек, которому принадлежали эти часы, погиб под завалами моей первой стройки в Сибирске сорок лет назад. И его кровь пришла за нами.
Тайна фундамента
Дверь кабинета Виктора Павловича была плотно закрыта. Елена Петровна давно спала наверху, а Полина и Кирилл сидели напротив старика, который впервые за всю свою жизнь не пытался казаться гранитной скалой. Перед ним на столе лежали те самые треснувшие часы.
— Это было осенью восемьдесят шестого, в Сибирске, — глухо начал Виктор Павлович, глядя на отражение настольной лампы в полированном дереве. — Мы тогда поднимали первый крупный подряд — заводской цех. Нас было двое: я отвечал за снабжение и финансы, а мой лучший друг, главный инженер Платон Воронцов — за чертежи и технику безопасности. Платон был гением. Честным, неподкупным, принципиальным до костей.
Старик замолчал, тяжело переводя дыхание, и Полина невольно накрыла ладонью сжатый кулак Кирилла.
— Сроки горели, — продолжил дед. — Партийное начальство требовало сдать объект к ноябрьским праздникам. И когда пришла последняя партия бетона для несущих опор, Платон провел экспертизу и запретил заливку. Сказал, что марка цемента фальшивая, разбавленная шлаком, и крыша рухнет при первом же снегопаде. Он хотел остановить стройку и подать рапорт в прокуратуру. А для меня остановка стройки означала трибунал. И не только это…
Виктор Павлович поднял тяжелый взгляд на внука:
— Ночью накануне заливки крыша все-таки рухнула. Платон тогда сам пошел в цех проверить подпорки. Его накрыло бетонной плитой в два часа пятнадцать минут дня. Эти часы нашли у него на груди. А когда приехала комиссия из Москвы, все документы о бракованном бетоне исчезли. Остался только приказ с подписью Платона о допуске рабочих. Всю вину за халатность списали на погибшего инженера. А я… я промолчал на допросе, Кирилл. Подписал протокол, что ничего не знал о проверке бетона. Через год я уехал в Москву и построил на тех деньгах нашу корпорацию. А беременная вдова Платона уехала из Сибирска в неизвестном направлении, прокляв меня на пороге суда.
В кабинете стояла мертвая тишина. Кирилл смотрел на деда с горечью:
— И Максим…
— Служба безопасности только что проверила его настоящую биографию до смены фамилии матери во втором браке, — тихо сказал дед. — Максим — родной внук Платона Воронцова. Он десять лет втирался к тебе в друзья в Лондоне и Москве, вошел в попечительский совет нашего фонда, выжидая момент, чтобы разрушить нашу семью изнутри и забрать всё.
Полина вдруг вспомнила, как легко и быстро Максим прислал ей архивные документы фонда Маргариты Рудольфовны в ту ночь. Он не помогал ей — он просто чужими руками убирал с доски свекровь и травмировал Виктора Павловича правдой о сыне, чтобы старик передал все акции горячему и уязвимому Кириллу!
Тем временем на другом конце Москвы, в просторных лофт-апартаментах с видом на темную реку, Максим стоял у окна с бокалом вина.
Позади него на кожаном диване жадно пил виски прямо из горлышка Вадим Громов, в грязной, порванной после побега рубашке. В углу комнаты, кутаясь в чужую куртку и вздрагивая от каждого шороха, сидела Алина. Ей больше некуда было идти: полиция искала её как соучастницу шантажа на форуме, счета были пусты, а в груди клокотала черная, безумная ненависть к младшей сестре.
— Старик узнал часы, — спокойно сказал Максим, поворачиваясь к подельникам. — Завтра он будет ждать удара со стороны банков или рейдеров. Но мы не пойдем через суды. С сегодняшнего дня пятьдесят один процент акций корпорации принадлежит лично Кириллу. Он подпишет дарственную на наш офшор добровольно.
— С чего бы этому щенку отдавать мне компанию, когда я в федеральном розыске?! — прохрипел Громов, вытирая губы рукавом. — Надо было брать девку прямо у клиники!
— К Полине сейчас не подойти на пушечный выстрел, вокруг особняка взвод бывших спецназовцев, — холодно отрезал Максим. — Тем более она ждет ребенка, Кирилл с неё пылинки сдувает. Нам нужен другой рычаг. Такой, ради которого Полина сама заставит мужа отдать всё до последней копейки.
Из темного угла медленно поднялась Алина. Её глаза, обведенные темными кругами бессонницы, лихорадочно блестели.
— Я знаю такой рычаг, — хрипло произнесла она, подходя к столу. — К Полине не подобраться, это правда. Но в доме с ними сейчас живет наша мать. А мама каждое утро четверга ездит в маленькую церковь за поселком ставить свечки за свою ненаглядную младшенькую. Охрана ждет её за воротами храма. И для мамы я всё еще её несчастная, заблудшая дочь…
Максим медленно улыбнулся, поднимая бокал:
— Продолжай, Алина. Кажется, ты наконец начала отрабатывать свой билет из страны.
Материнское сердце
Утро четверга выдалось тихим и морозным. Елена Петровна вышла из небольшой деревянной церкви в двух километрах от рублевского поселка, поправляя теплый пуховый платок, который ей вчера подарил Кирилл. На душе было светло, только где-то на самом дне сердца все еще ныла глухая материнская заноза — мысль о старшей дочери, которая после скандала на форуме словно сквозь землю провалилась.
В ста метрах у кованой ограды стоял черный внедорожник сопровождения — водитель-охранник послушно ждал за воротами, чтобы не смущать прихожан.
Елена Петровна уже спускалась по заснеженной тропинке вдоль густых туй, когда из-за угла старой часовни вдруг метнулась тонкая, сгорбленная тень и рухнула прямо в снег у её ног.
— Мамочка… мама, родная моя, прости меня! — раздался отчаянный, захлебывающийся рыданиями голос.
Елена Петровна схватилась за сердце, едва не вскрикнув. На коленях в сугробе, обхватив её сапоги посиневшими от холода руками без перчаток, стояла Алина. На ней была тонкая осенняя курточка, волосы сбились в колтуны, а по исхудавшим, натертым до красноты щекам текли крупные слезы.
— Алина?! Господи, дочка! — Елена Петровна испуганно оглянулась на ворота, но за высокими туями охраннику их не было видно. Она наклонилась, пытаясь поднять дочь с колен. — Что с тобой?! Где ты была все эти дни?!
— Мама, не зови охрану, умоляю, Кирилл сдаст меня в полицию! — затряслась Алина, пряча лицо в материнском пальто. — Громов обманул нас с папой! У меня отобрали паспорт, выкинули на улицу без копейки! Я трое суток ночевала на вокзале, я не ела два дня… Мамочка, я знаю, что я чудовище, я так виновата перед Полей, но мне некуда идти, я просто замерзну насмерть сегодня ночью!
По лицу Елены Петровны потекли слезы. Какой бы эгоистичной и оступившейся ни была старшая дочь, она выносила её под сердцем, качала в колыбели и не могла бросить своего ребенка умирать на морозе. И рассказать Полине было нельзя — врачи категорически запретили ей волноваться.
— Тише, тише, глупая моя… — зашептала Елена Петровна, снимая с себя пуховый платок и укутывая дрожащие плечи Алины. — У меня с собой есть карточка, которую дал Кирилл, и немного наличных. Тут за церковью есть выход на соседнюю улочку, чтобы охрана не заметила. Поедем сейчас на такси до маленькой гостиницы у станции, я сниму тебе теплый номер, накормлю, а вечером поговорю с Кириллом, он отходчивый, он не даст тебя посадить…
Алина крепко вцепилась в руку матери, пряча за опущенными ресницами холодную, расчетливую усмешку. У калитки за часовней их уже ждало серое такси с шашечками и заведенным мотором.
В четыре часа дня телефон Кирилла разорвался от звонка старшего смены охраны: Елена Петровна не вышла из храма, а при проверке территории выяснилось, что следы двух женщин уходят через заднюю калитку к дороге.
В особняке поднялась тревога. Кирилл заблокировал все выезды на Рублево-Успенском шоссе, подключил дорожные камеры, но серое такси с поддельными номерами растворилось в промзоне на окраине города.
Полина сидела в гостиной, побелевшая как мел, и сжимала в ладонях кружку с остывшим чаем. Кирилл стоял перед ней на коленях, держа её за руки и умоляя дышать глубже ради малыша.
В шесть вечера телефон Полины коротко звякнул входящим сообщением в защищенном мессенджере с одноразового аккаунта.
Дрожащим пальцем Полина нажала на воспроизведение видеофайла.
На экране появилась темная бетонная комната без окон. На железном стуле со связанными руками сидела бледная, заплаканная Елена Петровна. За её спиной стояла Алина, даже не пряча лица, а рядом с ней — Вадим Громов, демонстративно перекладывающий из руки в руку тяжелый боевой пистолет Макарова.
— Полина, доченька, не слушай их, ничего им не отдавайте! — крикнула с экрана мама, но Громов грубо положил ладонь ей на плечо, заставляя замолчать.
Затем за кадром зазвучал измененный через программу, но до боли знакомый по ритму фраз голос:
«Правила простые, Кирилл. Завтра ровно в двенадцать дня ты привозишь на старый бетонный завод за Одинцово нотариально заверенный договор дарения и передаточное распоряжение на пятьдесят один процент акций головной компании Лавровых. Реквизиты офшорного фонда и проекта договора в следующем файле. Приедешь один. Если вокруг завода появится хоть одна полицейская машина или хвост твоей службы безопасности — мы пришлем Полине посылку, которую её слабое сердце не выдержит. Время пошло».
Экран погас.
Игра в четыре руки
Ни о каком молчании не могло быть и речи — Полина и Кирилл выучили свой прошлый урок раз и навсегда. Уже через минуту видео смотрел Виктор Павлович, а по защищенной связи в дом срочно вызывали корпоративного нотариуса и начальника службы безопасности.
— Даже не думай, Кирилл, — твердо сказал Виктор Павлович, хотя лицо его было серым. — Им нужна вся империя! Пятьдесят один процент — это полный контроль, они пустят нас по миру в тот же день! Мы поднимем спецназ ФСБ, вычислим сигнал…
— Мы ничего не будем вычислять ценой жизни матери Полины, дед! — отрезал Кирилл таким тоном, что старик замолчал на полуслове. Наследник Лавровых уже распечатывал присланный шантажистами бланк договора на принтере в кабинете. — Если из-за этих проклятых бумажек и бетонных коробок с головы Елены Петровны упадет хоть один волос, а Полина потеряет нашего ребенка — мне твоя империя даром не нужна. Пусть подавятся этими акциями. Через полчаса приедет нотариус, и я подпишу всё, что они требуют.
Полина подошла к мужу со спины и крепко прижалась щекой к его лопаткам. То, с какой безоговорочной готовностью он бросал к её ногам миллиардное состояние ради спасения её мамы, придавало ей сил не рассыпаться на куски от ужаса.
Она взяла со стола распечатанные листы с реквизитами кипрского офшорного фонда «Platon Holdings Ltd», на который требовалось перевести акции.
Профессиональная привычка вчитываться в мелкий шрифт сработала автоматически. Взгляд Полины зацепился за номер регистрационного сертификата в Лимассоле и фамилию номинального директора-регистратора — редкую греческую фамилию Ставракис.
Полина резко выпрямилась. Её сердце забилось быстрее.
— Кирилл… Подожди. Не закрывай ноутбук!
Она бросилась к своему компьютеру, открыла папку с архивными выписками по благотворительному фонду Маргариты Рудольфовны, которые три дня назад ей прислал Максим, и открыла свойства PDF-файла и сопроводительные платежки его собственного фонда.
Там, в графе зарубежного банка-корреспондента и юридического представителя фонда Максима на Кипре, стояла та же самая редкая контора и та же фамилия — Ставракис.
— Это он, — прошептала Полина, поворачивая экран к мужу и деду. — Максим даже не потрудился сменить своего личного кипрского регистратора, когда открывал офшор под наши акции! Часы деда с именем Платона, случайная встреча со мной у МГУ, мгновенный слив компромата на твою мать… Он ведет нас к этой точке с самого начала! Но если там Максим и Громов, Кирилл… они не отпустят тебя живым после того, как ты отдашь им оригинал реестра! Громову терять нечего, на нем побег и нападение на конвой!
Лицо Кирилла стало жестким, как гранит:
— Значит, у меня будет ровно пять минут, чтобы вывести оттуда твою мать, прежде чем в дело вступит группа захвата.
На следующее утро в десять тридцать Кирилл подписал все бумаги у нотариуса, уложил папку в кожаный портфель и наотрез отказался брать кого-либо с собой в машину.
— Ты остаешься здесь, под охраной деда, — приказал он Полине у порога спальни, крепко целуя её в губы. — В час дня мы с Еленой Петровной будем дома. Обещаю тебе.
Щелкнул замок — Кирилл впервые с первых дней их знакомства запер её в спальне снаружи, чтобы она не вздумала броситься следом.
Но он забыл, на ком женился.
Едва черный внедорожник Кирилла выехал за ворота поселка, Полина достала свой планшет и открыла приложение поиска устройств. Еще вчера ночью, пока Кирилл разговаривал с нотариусом, она незаметно зашила под подкладку его кожаного портфеля крошечную поисковую метку и микрофон, которые позаимствовала у начальника охраны.
Через две минуты в дверь спальни постучали, и ключ повернулся — это Виктор Павлович открыл её своим дубликатом. Старик был одет в теплое темное пальто, а его глаза горели решимостью.
— Думаешь, я позволю внуку одному идти на бойню за мои старые грехи, дочка? — хмуро спросил дед, протягивая ей руку. — А ну показывай, куда он едет. Командир спецназа уже в моей машине, мы пойдем вторым эшелоном. И в папке у меня для внука Платона Воронцова есть то, чего он не видел сорок лет.
В полдень заброшенный бетонный завод за Одинцово встретил Кирилла мертвой тишиной и завыванием ветра в разбитых проемах окон.
Оставив машину на пустыре, как было велено в инструкции, Кирилл в одиночку толкнул тяжелую ржавую калитку главного ангара и шагнул в полумрак.
Посреди огромного зала, заваленного обломками железобетонных плит, стоял стул. К нему была привязана Елена Петровна. Увидев зятя, женщина отчаянно замотала головой, пытаясь что-то крикнуть сквозь повязку.
Из тени за массивными бетонными колоннами медленно вышли трое.
Справа, злорадно скрестив руки на груди, стояла Алина. Слева — небритый Вадим Громов, держащий на прицеле грудь Кирилла. А прямо по центру в безупречном светлом пальто остановился Максим.
— Пунктуальность — вежливость королей, друг мой, — мягко улыбнулся Максим. — Хотя, полагаю, с сегодняшнего дня корона переходит к законному владельцу. Ты привез бумаги?
Кровь за кровь
Кирилл остановился в десяти шагах от них. Он даже не удостоил взглядом Громова и съежившуюся под его презрительным прищуром Алину — смотрел только в лицо человеку, которого десять лет считал почти братом.
— Значит, всё это время ты улыбался мне в лицо, пил виски в моем доме и ждал момента, чтобы ударить в спину из-за истории сорокалетней давности, — ровно произнес Кирилл, поднимая портфель. — Мог бы просто попросить, Макс. Я никогда не держался за деньги деда.
— Мне не нужны твои подачки! — лицо Максима вдруг исказилось от застарелой, выжигающей душу ненависти. — Мой дед, Платон Воронцов, гнил в лагерном бараке за чужое преступление! Моя бабка умерла при родах в нищете, а моя мать всю жизнь работала на двух работах, пока вы купались в роскоши на Рублевке, построенной на костях нашей семьи! Открывай портфель и бросай папку сюда!
Кирилл спокойно расстегнул замок, достал прошитый нотариальный договор с передаточным распоряжением на пятьдесят один процент акций и бросил его на бетонный пол между ними.
— Бумаги подписаны и проведены через реестр десять минут назад. Теперь отпусти Елену Петровну. Она здесь ни при чем.
Максим поднял папку, быстро пробежал глазами печати и подписи, удовлетворенно кивнул и махнул рукой Алине:
— Развяжи мать. Пусть идет к воротам. Но ты, Кирилл… ты уйдешь отсюда только после того, как встанешь передо мной на колени и попросишь прощения за своего деда!
Алина дрожащими руками развязала веревки на запястьях матери. Елена Петровна, едва держась на ногах, бросилась к Кириллу, но он коротко скомандовал ей: «Бегом к выходу, мама!».
Громов тем временем хищно оскалился и передернул затвор пистолета, направляя ствол прямо в лоб Кириллу:
— Ты рехнулся, Максимка? Какие еще колени?! Если мы оставим их обоих в живых, через час он аннулирует сделку через прокуратуру как совершенную под принуждением! А вот у безутешной вдовы Полины Лавровой на похоронах мужа и матери рука не дрогнет подтвердить твое право собственности!
— Мы так не договаривались, Громов! — резко повернулся к нему Максим. — Убери ствол!
— Это ты теперь у меня на побегушках, щенок! — рявкнул Громов, нажимая на спуск.
Но выстрел потонул в чудовищном, оглушительном грохоте.
Ржавые железные ворота ангара слетели с петель, снесенные таранным ударом тяжелого бронированного внедорожника. Сквозь клубы бетонной пыли и снежной взвеси внутрь веером ворвались бойцы спецназа в черной экипировке, ослепляя бандитов тактическими фонарями, а из распахнутой двери второй машины выскочила Полина, тут же подхватившая у входа рыдающую маму.
Громов, прикрываясь Алиной как живым щитом, отступил к груде плит, держа пистолет у виска помертвевшей от ужаса девушки:
— Назад! Всем назад, или я пристрелю и её, и Лаврова!
И в этот момент сквозь строй спецназовцев, отстранив рукой командира группы, вперед тяжело вышел Виктор Павлович. Без бронежилета, опираясь только на свою трость, старик встал прямо перед Кириллом, закрывая внука собственной грудью от направленного на них дула.
— Стреляй в меня, Вадим! — громовым голосом, от которого зазвенело под железными сводами ангара, крикнул старик. А затем повернул голову к застывшему Максиму и бросил к его ногам пухлую, пожелтевшую от времени картонную папку с грифом «Комитет государственной безопасности СССР. 1986 год». — А ты, внук Платона, прочитай это, прежде чем целовать руки убийце своего деда!
Максим машинально наклонился и раскрыл папку, из которой выпали старые черно-белые фотографии с места обрушения цеха в Сибирске и протоколы закрытого расследования.
— Знаешь, почему я сорок лет назад промолчал на суде и позволил списать аварию на твоего деда?! — голос Виктора Павловича сорвался на хрип, но каждое слово било наотмашь. — Потому что тот бракованный цемент на стройку поставил начальник областного треста стройматериалов Сергей Громов — родной отец вот этого ублюдка с пистолетом! А когда твой дед Платон раскрыл его махинацию, люди старшего Громова подпилили временные опоры цеха! И в день суда Сергей Громов прислал мне фотографию коляски с моим годовалым сыном Андреем и сказал: если я открою рот про бетон — моего ребенка не станет в тот же вечер! Я струсил тогда, Максим! Я предал память лучшего друга, чтобы спасти жизнь своему сыну! Но убил твоего деда не я — его убила семья Громовых!
Максим перевел ошеломленный, безумный взгляд со старых протоколов с подписью Сергея Громова на перекошенное от ярости лицо Вадима.
— Это правда?.. — мертвым голосом спросил Максим. — Твой отец убил моего деда, а ты знал об этом и использовал меня, чтобы прибрать к рукам компанию Лавровых?!
— Да плевать мне на твоего деда, идиот! — заорал загнанный в угол Громов, отшвыривая в сторону визжащую Алину и вскидывая пистолет прямо в грудь Виктору Павловичу. — Сдохните вы все!
Грянул выстрел. Полина дико закричала, бросаясь к мужу.
Но за долю секунды до того, как палец Громова нажал на курок, Максим в отчаянном прыжке ударил по его руке снизу вверх. Пуля ушла в железную балку под потолком, осыпав их снопом искр, а в следующее мгновение бойцы спецназа смяли Громова, впечатывая его лицом в мерзлый бетон и защелкивая наручники на его запястьях.
В ангаре наступила оглушительная тишина.
Кирилл в три прыжка оказался рядом с Полиной, сгребая в охапку её и Елену Петровну, прижимая обеих к себе так крепко, словно никогда больше не собирался разжимать рук.
У бетонной колонны в наручниках рыдала Алина, которую уводили оперативники, но ни Полина, ни её мама даже не повернули головы в её сторону — эта страница их жизни была перевернута навсегда.
А посреди зала, у рассыпанных архивных бумаг, стоял на коленях Максим. Виктор Павлович медленно подошел к нему, тяжело опустился рядом в бетонную пыль и положил свою узловатую стариковскую ладонь поверх серебряных часов Платона Воронцова, которые Максим выронил из кармана.
— Прости меня, сынок, — тихо сказал старик Лавров, глядя в глаза внуку своего погибшего друга. — Договор на акции можешь оставить себе, я не стану его оспаривать. Половина этой компании по праву принадлежит твоему деду.
Максим долго смотрел на старика, потом перевел взгляд на Кирилла, который бережно кутал беременную Полину в свое пальто, и медленно покачал головой, придвигая нотариальную папку обратно к сапогам Лаврова.
— Оставьте себе, Виктор Павлович, — глухо произнес он, поднимаясь навстречу сотрудникам следственной группы. — Кажется, эти миллионы приносят счастье только тем, кто умеет любить, а не ненавидеть.
Через полгода, в самом конце мая, когда рублевский сад утопал в белой кипени цветущих яблонь, на широкой залитой солнцем террасе особняка стояла большая плетеная колыбель.
Виктор Павлович — без всякой трости, помолодевший и светящийся от гордости — вместе с Еленой Петровной спорил вполголоса о том, на кого больше похож крошечный темноволосый мальчик, мирно сопящий под кружевным пологом.
А чуть поодаль, облокотившись о каменные перила балкона второго этажа, стояли Кирилл и Полина. Перед Полиной на столике лежал открытый конспект к летней сессии в МГУ, но читать ей муж решительно не давал, то и дело целуя её в обнаженное плечо и шею.
— Значит, говоришь, сначала у нас был брак по принуждению, потом по контракту, а теперь какой? — с хитрой улыбкой прошептал Кирилл ей на ухо, обнимая за тонкую талию.
Полина повернулась в кольце его рук, запустила пальцы в его густые темные волосы и посмотрела в глаза человека, который стал для неё целым миром — её защитой, её страстью и её домом.
— А теперь, товарищ президент корпорации, у вас пожизненное заключение в объятиях сибирской жены, — рассмеялась она, касаясь губами его губ. — И обжалованию этот приговор не подлежит.
(Конец истории)
