Отцовский счет
Ноги Полины словно налились свинцом, пока она спускалась по широкой мраморной лестнице. В голове билась только одна мысль: Виктор Павлович ведь полностью закрыл старые долги отца перед свадьбой. Зачем он приехал?
В малой гостиной пахло крепким кофе и знакомым с детства тяжелым одеколоном, от которого у Полины всегда сжимался желудок. Илья Борисович сидел на краешке антикварного дивана в своем лучшем, но уже слегка лоснящемся на локтях костюме и подобострастно кивал Виктору Павловичу.
— Вот она, моя гордость! — стоило Полине переступить порог, как отец вскочил, расплывшись в фальшивой до тошноты улыбке, и широко раскинул руки. — Доченька! Как же мы с матерью соскучились!
Полина замерла, но тяжелый, внимательный взгляд деда заставил её сделать шаг вперед и позволить отцу неуклюже ткнуться губами в её щеку. От него отчетливо тянуло перегаром, который не смогла перебить даже мятная жвачка.
— Илья Борисович приехал в столицу по делам и заглянул проведать тебя, — произнес Виктор Павлович, поднимаясь с кресла и опираясь на трость. — Не буду мешать вашим семейным секретам. У вас полчаса, потом мы с Ильей уезжаем на стройплощадку — он просил помочь со стройматериалами для Сибирска.
Как только тяжелая дубовая дверь за стариком плотно закрылась, благодушная маска слетела с лица отца за долю секунды. Он брезгливо одернул пиджак и жадным взглядом окинул гостиную, задержавшись на золоченых канделябрах.
— Неплохо устроилась, неблагодарная, — процедил он вполголоса, подходя к ней вплотную. — Даже матери ни разу не позвонила, пока в бриллиантах перед камерами крутилась!
— Зачем ты приехал? — холодно спросила Полина, отступая на шаг и скрещивая руки на груди. — Виктор Павлович погасил все твои кредиты. Дом спасен. Я выполнила свою часть сделки.
Илья Борисович нервно дернул щекой, его бегающие глаза метнулись к двери.
— То были старые долги, — глухо бросил он. — Мне нужно было поправить дела, Полина. Вернуть уважение в городе! Мне предложили войти в долю в одном закрытом клубе… В общем, меня подставили. Я проиграл.
У Полины перехватило дыхание.
— Ты снова сел за карты?! После всего, через что мы прошли?!
— Заткнись! — шикнул отец, замахнувшись по старой привычке, но вовремя одернул руку, покосившись на закрытую дверь. — Не тебе меня учить, соплячка! Мне нужны три миллиона. До завтрашнего вечера. Серьезные люди ждать не будут.
— У меня нет таких денег.
— Не ври мне! — отец схватил её за предплечье и больно сжал пальцы. — Ты жена наследника миллиардной империи! Думаешь, я не видел утренние газеты? На тебе вчера висели камни по цене самолета! Где твои банковские карты? Доставай. Снимешь наличные и скажешь мужу, что потратила на тряпки. От него не убудет!
— Я не взяла у Кирилла ни копейки и не возьму, — отчеканила Полина, пытаясь вырвать руку, но хватка отца стала только жестче. — Тем более ради твоих карточных долгов. Выкручивайся сам!
Лицо Ильи Борисовича налилось дурной багровой краской. Он наклонился к самому её уху, обжигая горячим, кислым дыханием.
— Слушай меня внимательно, дрянь. Сегодня утром все светские сплетники Москвы написали про то, как молодая жена Кирилла Лаврова весь вечер зажималась в углу с каким-то белобрысым пижоном. Как его там… Максимом?
Полина замерла. Значит, папарацци все-таки успели сделать снимки в галерее.
— Виктор Павлович газет с утра еще не читал, — с торжествующей злобой прошептал отец. — Но если до вечера на моем счету не будет трех миллионов, я сам положу ему эти фотографии на стол. И добавлю от себя пару красочных деталей. Расскажу, как ты с шестнадцати лет бегала по свиданиям в Сибирске, как ненавидишь их семью и как планируешь обобрать его внука при разводе вместе со своим новым полюбовником!
— Он тебе не поверит… — голос Полины дрогнул.
— Родному отцу-то? Поверит как миленький! Я пущу слезу, скажу, что приехал предупредить старого друга о том, какую змею он пригрел на груди. Тебя вышвырнут отсюда с волчьим билетом и повесят тот самый штраф из контракта. А когда вернешься домой — я тебя сгною. И мать твою с собой на дно утяну. Ты меня знаешь.
Он встряхнул её так, что у Полины потемнело в глазах.
— Иди за картой. Живо!
— Руки от неё убрал.
Голос прозвучал тихо, почти лениво, но от металла в этих интонациях Илья Борисович мгновенно разжал пальцы и отшатнулся, словно схватился за оголенный провод.
На пороге гостиной, прислонившись плечом к дверному косяку, стоял Кирилл. Он уже сменил домашнюю футболку на строгую черную рубашку с закатанными до локтей рукавами. В одной руке он держал свежий выпуск утреннего таблоида, свернутый в трубку, а его темные глаза смотрели на тестя с холодным, немигающим прищуром хищника, на чью территорию забралась дворовая шавка.
— К-кирилл Викторович! — Илья Борисович тут же согнулся в угодливом полупоклоне, расплываясь в заискивающей улыбке. — Зять дорогой! А мы тут с Полиночкой… воспитываю вот по-отечески. Учу уму-разуму, чтобы мужа слушалась…
Кирилл медленно отлепился от косяка и неспешным шагом вошел в комнату. Он даже не посмотрел на Полину, которая невольно прижала ладонь к покрасневшему запястью. Всё его внимание было приковано к Илье Борисовичу.
— Значит, три миллиона, — задумчиво протянул Кирилл, останавливаясь в шаге от тестя и легонько постукивая свернутой газетой по своей ладони. — И красивая сказка для деда про то, как моя жена крутит романы на стороне? Я ничего не упустил, папаша?
Право собственности
Илья Борисович заискивающе хихикнул, пятясь от зятя к дивану, и попытался состроить мину оскорбленной отцовской добродетели.
— Кирилл Викторович, ну что вы такое говорите! Какая сказка? Я же за вашу семью душой болею! — затараторил он, нервно вытирая вспотевший лоб платком. — Утром открываю интернет, а там — срам-то какой! Моя дочь, законная супруга такого человека, любезничает с другим! Вот я и примчался, чтобы выбить из неё эту дурь, пока до Виктора Павловича не дошло. А деньги… ну, раз уж приехал, думал по-родственному попросить взаймы. Дела в Сибирске сами знаете какие…
Полина смотрела на отца, и ей казалось, что ей в лицо плеснули грязной водой. То, как легко он менял маски — от домашнего тирана до жалкого шута — вызывало тошноту.
Кирилл не улыбнулся. Он медленно подошел к журнальному столику и небрежно бросил на него свернутую газету. На глянцевой полосе действительно красовалось вчерашнее фото: Полина и Максим у картины, наклонившиеся друг к другу.
— Значит, в интернете прочитали, — тихо протянул Кирилл. — Удивительно. Учитывая, что еще в семь утра служба безопасности корпорации выкупила весь тираж этой желтой помойки и зачистила все сайты. Этот экземпляр — единственный. И принесли его лично мне.
Лицо Ильи Борисовича вытянулось и пошло бледными пятнами. Полина удивленно вскинула взгляд на мужа: он позаботился о фотографиях еще до того, как спустился к ней на кухню устраивать скандал?
Кирилл тем временем сделал еще один шаг, вплотную приблизившись к тестю. Он был на голову выше грузного, обрюзгшего мужчины и сейчас смотрел на него сверху вниз, как породистый волкодав на мелкую шавку.
— А теперь слушай меня внимательно, «родственник», — голос Кирилла упал до ледяного шепота, от которого в комнате словно упала температура. — Твои долги дед закрыл один раз. Это была плата за то, чтобы ты сидел в своем Сибирске и не отсвечивал. То, что ты снова полез за карточный стол — твои проблемы. Пусть твои кредиторы хоть по кускам тебя разбирают, ты не получишь от меня ни рубля.
— Но… Кирилл Викторович, мы же родня! — пролепетал Илья Борисович, окончательно теряя спесь. — А если Виктор Павлович узнает…
— О чем? — Кирилл хищно усмехнулся. — О том, что ты приехал шантажировать его невестку ради карточного долга? Попробуй, скажи ему хоть слово. Тогда стройматериалы для Сибирска ты не увидишь как своих ушей, а моя охрана вывезет тебя за МКАД и лично передаст в руки твоим кредиторам. И еще одно…
Взгляд Кирилла скользнул вниз, к руке Полины, где на бледной коже четко проступали красные пятна от отцовских пальцев. В его темных глазах полыхнуло что-то темное и по-настоящему опасное.
— Полина теперь носит мою фамилию. Она — моя территория. И если ты еще раз посмеешь поднять на неё руку или повысить голос, я лично позабочусь о том, чтобы ты сгнил в долговой яме. У тебя две минуты, чтобы встретить деда в холле, сказать, что тебе срочно нужно лететь обратно в Сибирск, и убраться вон из этого дома. Время пошло.
Илья Борисович судорожно сглотнул. Вся его домашняя бравада испарилась без следа перед реальной силой и властью. Не смея даже взглянуть в сторону дочери, он бочком, суетливо одергивая пиджак, выскользнул из гостиной.
В комнате повисла густая тишина.
Полина стояла, не в силах пошевелиться. Всю её жизнь отец казался ей огромным, всесильным монстром, от которого не существовало защиты. А сейчас Кирилл уничтожил его за две минуты, даже не повысив голоса.
Она медленно выдохнула, растирая ноющее запястье.
— Спасибо, — тихо, но искренне произнесла Полина, поднимая глаза на мужа. — Ты не обязан был за меня заступаться.
Кирилл медленно повернулся к ней. Холодная ярость в его взгляде еще не остыла, но теперь она была направлена прямо на неё.
— Не обольщайся, дикарка, — отрезал он, подходя ближе. — Я сделал это не ради тебя. Просто никто не смеет приходить в мой дом и трогать то, что принадлежит мне. Даже если это временная проблема.
Полина вздрогнула от этой формулировки, но не успела ответить: Кирилл вдруг перехватил её руку. Его пальцы оказались обжигающе горячими. Он осторожно, почти невесомо провел большим пальцем по багровым следам на её тонком запястье, и между его бровей залегла глубокая, мрачная складка.
На одну короткую секунду Полине показалось, что за маской циника мелькнуло настоящее участие. Сердце предательски пропустило удар.
Но Кирилл тут же отпустил её руку и отступил на полшага, возвращая на лицо привычную насмешливую ухмылку.
— К тому же, — лениво протянул он, пряча руки в карманы брюк, — благотворительностью я не занимаюсь. За всё нужно платить, Полина.
Она мгновенно насторожилась, расправляя плечи:
— И какой же счет ты мне выставишь?
— Я избавил тебя от папаши и потратил круглую сумму, чтобы дед не увидел утренние газеты с твоей глупой выходкой, — Кирилл наклонился к ней так близко, что она почувствовала терпкий аромат его одеколона. — Поэтому про субботнюю выставку с Максом ты забываешь прямо сейчас. Ты позвонишь ему и при мне скажешь, что передумала.
— Еще чего! — вспыхнула Полина. — Я не собираюсь отчитываться перед тобой за своих друзей!
— Друзей? — Кирилл жестко усмехнулся. — Выбирай, сибирская пташка. Либо ты прямо сейчас звонишь Максу, а все выходные проводишь со мной как примерная жена. Либо эту газету со столика через пять минут увидит дед. А вместе с ней узнает, что твой отец — картёжник, и сделка по Сибирску рухнет окончательно. Твоя мать ведь всё еще живет с ним под одной крышей, верно?
Полина сжала губы. Он бил точно туда же, куда и отец — по её близким, но делал это с холодным, расчетливым изяществом.
— Ты ничем не лучше него, — тихо сказала она, глядя ему прямо в глаза.
Что-то дернулось в лице Кирилла от этого сравнения — словно она попала в открытую рану. Его взгляд потемнел.
— Ошибаешься. Я гораздо хуже, — глухо произнес он. — Но, в отличие от твоего отца, я своих в обиду чужим не даю. Доставай телефон, Полина. Я жду.
Выходные под конвоем
Полина медленно достала телефон из кармана домашних штанов. Экран приветливо мигнул утренним сообщением с неизвестного номера: «Доброе утро, сибирская гроза светских львиц. Мое предложение насчет субботы всё еще в силе. Макс». Видимо, взял её номер у организаторов вечера или в базе гостей.
Кирилл бесцеремонно шагнул ближе, заглядывая через её плечо. Прочитав сообщение, он глухо зарычал, и его челюсти сжались так, что проступили желваки.
— Набирай, — скомандовал он. — И на громкую связь. Одно лишнее слово, Полина, или намек на то, что я стою рядом — и пеняй на себя.
Полина смерила его долгим, тяжелым взглядом, но спорить не стала. Мысль о матери, которая осталась в Сибирске один на один с озверевшим от карточных долгов отцом, сковала её по рукам и ногам. Она нажала на вызов и включила динамик.
Ответили почти мгновенно, после первого же гудка.
— Полина? Признаться, не ждал звонка так рано, но чертовски рад слышать твой голос, — в трубке зазвучал мягкий, обволакивающий баритон Максима.
Кирилл скрестил руки на груди, буравя взглядом телефон в её ладони так, словно пытался расплавить пластик.
— Доброе утро, Максим, — голос Полины звучал ровно и сухо, будто она зачитывала сводку погоды. — Я звоню по поводу субботы. К сожалению, я не смогу пойти на выставку.
В трубке повисла короткая пауза.
— Вот как? — в интонациях Максима проскользнула легкая усмешка. — Дай угадаю: твой дражайший супруг внезапно вспомнил, что у него есть жена, и решил спрятать тебя в башне под замком?
Полина подняла глаза на Кирилла. В его зрачках плясали настоящие черти. Ей стоило огромных усилий не улыбнуться.
— Мы с мужем уезжаем на выходные за город, — четко произнесла она, не отрывая взгляда от потемневшего лица Кирилла. — Хотим побыть вдвоем. Всего доброго, Максим.
Она не дала собеседнику ответить и нажала отбой. Протянула телефон на открытой ладони вперед, словно демонстрируя пустые руки после фокуса:
— Доволен? Хозяйское самолюбие потешил?
Кирилл даже не шелохнулся. Несколько секунд он просто смотрел на её лицо — на упрямо вздернутый подбородок, на легкий румянец на скулах, на то, с каким достоинством она только что проглотила его шантаж.
— Какая трогательная импровизация про поездку за город, — наконец усмехнулся он, но в голосе уже не было прежней злости, скорее странная, вязкая задумчивость. — Знаешь что? Мне нравится эта идея. У тебя пятнадцать минут на сборы. Бери теплые вещи. Мы уезжаем.
Полина моргнула, решив, что ослышалась:
— Куда еще мы уезжаем?! Я сказала это просто так, чтобы он отстал!
— А я не люблю, когда моя жена врет моему лучшему другу, — отрезал Кирилл, направляясь к двери. — Поможем твоим словам стать правдой. Да и дед с утра намекал, что молодоженам пора устроить медовый уикенд подальше от маминых истерик и журналистов. Пятнадцать минут, дикарка. Не выйдешь сама — вынесу на плече в том, в чем стоишь.
Через полчаса тяжелый черный внедорожник уже летел по скоростной трассе прочь от Москвы. На этот раз за рулем сидел сам Кирилл — без водителя, без охраны, без привычного кортежа.
Полина сидела на пассажирском сиденье, отвернувшись к окну. За стеклом мелькали рыже-золотые октябрьские леса, постепенно сменяясь густыми, мрачными соснами. Небо затянуло низкими тучами, и по лобовому стеклу застучали первые тяжелые капли дождя.
В салоне стояла густая тишина, нарушаемая только ровным гулом мощного мотора и шелестом дворников. На коленях у Полины лежала её старая сумка, куда она успела в последний момент сунуть планшет и конспекты по праву. Мысль о том, что проведет двое суток наедине с этим непредсказуемым человеком в какой-то глуши, вызывала внутри странную, тревожную дрожь.
Машина свернула с трассы на узкую лесную дорогу, усыпанную мокрой хвоей, и спустя десять минут остановилась у высокого деревянного дома с панорамными окнами. Вокруг — ни души. Только вековые сосны, свинцовая гладь огромного озера в ста метрах от крыльца и шум холодного осеннего ливня.
— Выходи. Приехали, — Кирилл заглушил двигатель и первым выбрался под дождь, подхватив с заднего сиденья два больших пакета с продуктами из супермаркета, куда они заскочили по дороге.
Полина выскочила из машины, поежившись от ледяного ветра, и взбежала на крыльцо. Это был охотничий дом деда — современный, пахнущий кедром и смолой, но сейчас совершенно пустой и выстуженный.
Когда они вошли внутрь, Полина огляделась. Просторная гостиная с огромным каменным камином, массивная деревянная лестница на второй этаж, открытая кухня.
— А где… прислуга? — осторожно спросила она, обнимая себя руками за плечи. В доме было откровенно зябко.
— Здесь нет прислуги, — Кирилл поставил пакеты на кухонный остров и стянул промокшую куртку. — Я позвонил сторожу и велел не появляться до понедельника. Здесь только ты и я, Полина. Ни деда, перед которым надо играть любовь. Ни твоих родственников. Ни папарацци.
Она напряглась, отступая на шаг к лестнице:
— И зачем тогда ты привез меня сюда? Если здесь не перед кем играть спектакль?
Кирилл медленно повернулся к ней. Мокрые темные пряди упали ему на лоб, делая его похожим на промокшего, но всё еще опасного волка.
— Затем, что в том доме у меня скоро взорвется голова от вранья, — неожиданно тихо и устало ответил он. — Разбирай продукты. А я пока затоплю камин и включу отопление. И кстати… спальня на втором этаже тут всего одна. Остальные комнаты закрыты на консервацию до весны.
Сердце Полины ухнуло куда-то вниз.
— В каком смысле — одна?! Я буду спать здесь, на диване!
— Да спи хоть на коврике у двери, — равнодушно бросил он, направляясь к связке березовых дров у камина.
Полина, кипя от возмущения, принялась выкладывать продукты из пакетов на стол. Стейки, овощи, сыр, свежий хлеб… Она потянулась за тяжелой стеклянной бутылкой оливкового масла, чтобы убрать её на верхнюю полку, но стоило ей поднять правую руку, как запястье, сжатое утром отцом, прострелило острой болью.
Она тихо шикнула сквозь зубы, пальцы разжались, и тяжелая бутылка полетела вниз.
Полина даже не успела отскочить, как сзади выросла широкая тень. Кирилл перехватил бутылку буквально в десяти сантиметрах от деревянного пола.
Он с глухим стуком поставил её на столешницу и выпрямился, оказавшись вплотную за её спиной. Полина замерла, чувствуя лопатками жар его тела сквозь тонкую ткань своего свитера.
— Сильные и независимые женщины из Сибирска не умеют просить о помощи? — хрипло спросил он прямо над её ухом.
Его рука осторожно взяла её за правую кисть, разворачивая к себе. Рукав свитера задрался, обнажая расплывшийся по нежной коже сине-багровый кровоподтек.
Усмешка мгновенно сошла с лица Кирилла. Он долго молча смотрел на этот след, а потом, не говоря ни слова, развернул её за плечи, усадил на высокий барный стул и ушел в сторону ванной комнаты.
Через минуту он вернулся с белой аптечкой в руках. Встал перед ней, зажав её колени своими бедрами так, что она не могла отодвинуться, выдавил на пальцы прохладную мазь и бережно, почти невесомо коснулся её запястья.
От контраста ледяного геля и его обжигающе горячих пальцев у Полины перехватило дыхание. Она смотрела на его склоненную голову, на густые темные ресницы, на сосредоточенную складку между бровей, и впервые ловила себя на пугающей мысли: этот человек, которого она поклялась ненавидеть, сейчас был единственным во всем мире, кто по-настоящему о ней заботился.
Кирилл закончил втирать мазь, но руку не убрал. Он медленно поднял взгляд. В полумраке дома, под монотонный шум ливня за окном, расстояние между их лицами сократилось до нескольких сантиметров.
— Ненавижу, когда кто-то делает тебе больно, дикарка, — едва слышно произнес он, и его взгляд опустился к её губам. — Кроме меня.
Чужие шрамы
Время словно загустело, превратившись в тягучий янтарь. За панорамными окнами яростно метались верхушки вековых сосен под порывами октябрьского ливня, а здесь, в полумраке кухни, было слышно только их прерывистое дыхание.
Кирилл стоял так близко, что Полина чувствовала жар, исходящий от его тела. Его пальцы, все еще пахнущие прохладной мазью, скользнули от её ушибленного запястья выше — к локтю, к плечу, и наконец осторожно, почти невесомо легли на её шею, чуть ниже скулы. Большой палец едва ощутимо очертил уголок её губ.
Полина не могла пошевелиться. Разум отчаянно кричал, что нужно оттолкнуть его, рассмеяться в лицо, напомнить о всех тех гадостях, которые он говорил ей с первой встречи. Но тело предательски не слушалось. Когда в глазах этого циничного, избалованного мажора исчезала насмешка, уступая место такой темной, необъятной тоске, у неё внутри всё переворачивалось.
Он наклонился еще ниже. Его ресницы дрогнули, а горячее дыхание обожгло её губы. Полина невольно прикрыла глаза, чувствуя, как сердце колотится где-то в самом горле.
Их губы соприкоснулись — сначала едва уловимо, на грани выдоха. И в эту самую секунду в памяти Полины, словно вспышка фотокамеры, возник образ Илоны в шелковом халатике и холодный текст на смятом листе бумаги.
Полина резко повернула голову в сторону. Губы Кирилла лишь скользнули по её щеке, остановившись у самого виска. Она уперлась здоровой ладонью в его широкую грудь, чувствуя под тонкой тканью черной рубашки тяжелые, глухие удары его сердца.
— Пункт первый, Кирилл, — прошептала она чужим, слегка сорвавшимся голосом, не поднимая взгляда. — Никаких физических и эмоциональных претензий. Ты сам написал правила этой игры.
Кирилл замер. Несколько долгих секунд он не двигался, тяжело дыша ей в висок, и Полине показалось, что сейчас он просто сметет её слабую преграду. Но вместо этого его пальцы на её шее медленно разжались.
Он отступил на шаг, запуская пятерню во влажные темные волосы, и криво, безжизненно усмехнулся.
— Память у тебя отличная, дикарка. Будешь хорошим юристом, — глухо бросил он, даже не подозревая, насколько точно попал в её тайную цель. — Сиди здесь и не нагружай руку. Я сам приготовлю ужин.
К ночи шторм разыгрался не на шутку. Ветер завывал в каминной трубе, а дождь хлестал по стеклам с такой силой, будто пытался ворваться внутрь. Но в гостиной было тепло и сухо. Огромные березовые поленья весело трещали в каменном камине, отбрасывая пляшущие рыжие блики на деревянные стены и пол.
Ужин прошел в непривычной, почти мирной тишине. Оказалось, что наследник строительной империи вполне сносно умеет жарить стейки и резать салат, когда рядом нет поваров.
Около полуночи Полина, кутаясь в огромный мягкий плед, устроилась прямо на пушистом ковре перед камином, поджав под себя ноги. В руках она грела кружку со своим неизменным травяным чаем.
Кирилл сидел чуть поодаль на низком кожаном диване, вытянув длинные ноги к огню. В его руке покачивался стакан с янтарным виски, но пил он мало — больше смотрел на пламя. Манжеты его рубашки были расстегнуты, воротник распахнут, и в мягком свете костра он казался совсем не тем непробиваемым хозяином жизни, каким привыкли видеть его столичные таблоиды.
— Почему ты это делаешь? — негромко спросила Полина, нарушая уютный треск дров.
Кирилл перевел на неё ленивый, чуть затуманенный взгляд:
— Что именно? Краду собственную жену в лес?
— Нет. Зачем ты носишь эту маску? — она повернулась к нему, положив подбородок на колени. — Перед дедом, перед прессой, передо мной. Строишь из себя бездушного эгоиста, которому плевать на весь мир. Хотя утром ты зачистил все газеты еще до того, как дед проснулся, выгнал моего отца, а вечером… — она покосилась на свое запястье, — лечил мои синяки.
Кирилл долго молчал, вращая стакан в пальцах так, что кубики льда тихонько звякали о стекло.
— Потому что в нашем мире, Полина, если ты покажешь, что у тебя есть сердце, его сожрут на завтрак, — наконец тихо ответил он. — Мой отец был другим. Добрым. Мягким. Он вообще не хотел заниматься стройками деда — мечтал проектировать мосты и преподавать архитектуру.
Полина затаила дыхание. В доме Виктора Павловича об отце Кирилла никогда не говорили — словно его и не существовало.
— И что с ним стало? — осторожно спросила она.
— Дед сломал его, — в голосе Кирилла прорезалась глухая, застарелая горечь. — Заставил бросить кафедру, посадил в кресло вице-президента, контролировал каждый шаг, каждую копейку. Отец пытался соответствовать, тянул эту лямку, пока однажды ночью у него просто не остановилось сердце прямо в рабочем кабинете в «Сити». Ему было тридцать восемь. Мне — четырнадцать.
Пламя в камине вспыхнуло ярче, осветив жесткую складку у губ Кирилла.
— Мать после этого словно помешалась от страха, что дед вышвырнет нас на улицу без содержания. Стала такой, какой ты её видишь сейчас — холодной статуей, помешанной на приличиях и статусе. А за меня взялся Виктор Павлович. Решил вылепить из внука то, что не получилось из сына. Железного наследника без слабостей.
Кирилл сделал небольшой глоток из стакана и криво усмехнулся, глядя на Полину сверху вниз.
— Только он не учел одного: чем сильнее меня сжимали, тем сильнее мне хотелось разнести его идеальную империю в щепки. Машины, клубы, скандалы, девицы вроде Илоны… Это был единственный способ показать ему, что я не его марионетка. До тех пор, пока он не притащил меня в твой Сибирск.
У Полины внутри всё сжалось от щемящего, острого чувства. Она смотрела на него и видела того четырнадцатилетнего мальчишку, который остался один в огромном ледяном склепе на Рублевке между тираном-дедом и равнодушной матерью.
— И поэтому там, на смотринах, ты выбрал меня вместо Алины? — тихо спросила она. — Чтобы в очередной раз позлить деда?
Кирилл медленно поставил стакан на пол, спустился с дивана и сел на ковер прямо рядом с ней, прислонившись спиной к диванным подушкам. Их плечи соприкоснулись.
— Сначала — да, — честно признался он, глядя на языки пламени. — Твоя сестра смотрела на меня так же, как все московские охотницы за деньгами. Словно на мне висел ценник. А потом вышла ты с этим чертовым подносом… И посмотрела на меня так, будто сейчас выльешь этот кипяток мне на голову. В тебе было столько жизни и злости, Полина. Я вдруг понял, что если мне и суждено сидеть в этой золотой клетке, то я хочу сидеть в ней с кем-то настоящим.
Он повернул голову. В отсветах огня его глаза казались почти янтарными.
— Я не хотел ломать тебе жизнь, сибирская пташка. Правда не хотел. Я тогда понятия не имел, какой ад у тебя творится дома с отцом.
Полина молчала, чувствуя, как внутри рушится та высокая глухая стена, которую она так старательно выстраивала между ними с первой встречи. Оказывается, они оба были пленниками чужих амбиций и чужих долгов.
Она не стала ничего говорить. Просто медленно откинула край своего широкого теплого пледа и набросила его на плечи Кирилла. Он удивленно замер, а Полина, преодолев последнюю секунду сомнений, осторожно опустила голову ему на плечо, глядя в догорающий камин.
Кирилл не шевелился, словно боялся спугнуть её, а затем его рука медленно обняла её за плечи, притягивая ближе к себе, и он уткнулся подбородком в её макушку, пахнущую дождем и алтайскими травами.
Этой ночью никто из них не пошел наверх в спальню. Они уснули прямо там, у камина, под шум осенней бури, впервые за долгие годы чувствуя себя в безопасности. Но ни Полина, ни Кирилл еще не знали, что в Москве уже запущен механизм, который превратит их хрупкое перемирие в настоящую катастрофу.
