Зажигалка и молоко
Она проснулась от того, что кто-то сжигал её любимую футболку.
Ну, технически, она сама её сжигала. Опять. Сквозь сон, не успев поймать предательскую искру, что родилась где-то в районе солнечного сплетения и выстрелила в пальцы, прежде чем сознание успело крикнуть: «Нет, чёрт возьми, только не это!» Дыма было немного, но запах палёной ткани уже въелся в крошечную студию на тридцать седьмом этаже — вонючее, удушливое напоминание о том, что даже во сне она опасна.
Майя выругалась сквозь зубы, сдернула с себя тлеющую тряпку и швырнула её в раковину. Вода зашипела сердито и недовольно, как старая кошка. На груди осталось красное пятно — не ожог, нет. Она уже давно не получала ожогов. Её тело давно заключило сделку с этим проклятым даром: ты не жжёшь меня, я не пытаюсь тебя вырезать. Пари работало. Пока что.
— Боже, какое же утро, — прошептала она в пустоту, и пустота ничего не ответила, потому что ответить было некому.
Восемь месяцев назад у неё были соседи. Были. Потом начались «несчастные случаи». Автоматическая сигнализация, орущая в три часа ночи. Пожарные, которые уже знали её по имени. Участковый, который смотрел с такой жалостью, что хотелось сжечь и его взгляд заодно. Теперь стены были толстыми, а соседей не было вовсе — дом сдавал студию тридцать семь всего за двести баксов в месяц, и никто не задавал вопросов, почему женщина с фиолетовыми кругами под глазами платит наличными и никогда не зажигает свечи.
Она встала, прошлёпала босыми ногами к холодильнику — единственному прибору, который она ещё не спалила. Внутри было пусто, если не считать трёх банок пива, подозрительного йогурта с истекшей на прошлой неделе датой и картонки полужирного молока. Майя понюхала молоко. Нормально. Сделала глоток прямо из упаковки — плевать, не в ресторане. Холодное, пресное, никакое. Как и всё в этой жизни.
Она не всегда была такой.
Когда-то давно, в другой жизни, которая теперь казалась дурацким фильмом с плохими спецэффектами, её называли «Спичка». Или «Зажигалка». Последнее прилипло лучше всего — дурацкое прозвище, которое дали журналисты после того, как она зажгла свечку на дне рождения мэра. Одну свечку. Маленькую такую свечку. Но техника съёмки тогда была хреновая, и кто-то смонтировал так, будто язык пламени вырвался из её пальцев на полметра. Вот так она и стала героиней. «Зажигалка» — девушка, управляющая огнём. Шоу, интервью, дешёвые трибуны, дурацкий костюм с капюшоном, в котором было жарко, как в аду.
Семьдесят три дня славы. А потом Vought нашёл кого-то поинтереснее.
Майя не была Супер. Не по-настоящему. Её «способность» была сломанной пародией на настоящую силу — она могла поджечь что угодно в радиусе десяти метров, но не могла это контролировать. Злишься — горят шторы. Стыдно — тлеет подушка. Возбуждаешься — и вот уже ковёр дымится у ног. Оргазм? Боже, об этом лучше не думать. Два раза в жизни она пробовала — оба закончились вызовом пожарных и её истерикой в ванной, полной ледяной воды.
Когда Хоумлэндер появился на экранах, её карьера кончилась так же внезапно, как и началась. Кому нужна девчонка, которая поджигает мусорные баки, когда есть мужчина, который летает и лазерами режет автобусы пополам? Правильно. Никому.
Майя выбросила пустую картонку в мусор и выглянула в окно. Нью-Йорк просыпался — серый, промозглый, февральский. Где-то внизу сигналила машина, где-то орал разносчик газет, где-то ребёнок плакал, потому что хотел есть или какать — обычный утренний оркестр бедного квартала.
Она почти привыкла.
Сегодня было воскресенье. Воскресенье означало, что не нужно идти на дурацкую работу — мыть полы в ночном клубе за минимальную ставку и терпеть приставания пьяных мужиков, которые всегда хотели «проверить, правда ли у неё всё горит». Правда. Всё горело. Включая её нервы.
Она натянула единственную уцелевшую толстовку — серую, драную на локте, пахнущую дешёвым порошком и безнадёгой — и вышла на балкон. Зажигалка. Майя. Девушка, которая мечтала быть никем, потому что быть кем-то было слишком больно.
Она закурила.
С иронией — огонь от её пальцев всегда был быстрее любой зажигалки, но сигарету она прикуривала обычной спичкой, как самый обычный человек. Это был ритуал. Маленькая ложь самой себе: «Я не монстр. Посмотри, я использую спичку, как все».
Странный уют. Тупая привычка. Единственное, что осталось от нормальной жизни.
Она выпустила дым в холодное утро и не заметила, как полоска неба над крышами стала светлеть. Облака расходились, открывая тусклое зимнее солнце. Красиво, наверное. Если уметь видеть красивое. Она разучилась.
— Ну и кто тебя так, девочка? — спросила она себя, глядя на отражение в грязном стекле балконной двери. — Тощая, злая, дома никакого, парня нет, кошку не заведешь, потому что кошка сгорит. Ты — ходячий кошмар противопожарной безопасности.
Она почти засмеялась, но в груди привычно защипало — это начинался гнев. Глухая, древняя, волчья злоба на всё и всех. На родителей, которые сдали её Vought ещё подростком. На Vought, который использовал её как одноразовый фейерверк. На Хоумлэндера, который даже не знал о её существовании, но воровал её славу одним своим красивым лицом. На себя — за то, что не могла погасить этот чёртов огонь даже на минуту.
Сигарета догорела. Она затушила бычок о перила — пластик на перилах оплавлен, это не страшно, это её балкон, её идиотские следы.
Внутри зазвонил телефон. Старый, кнопочный, купленный за пять баксов у ларька. Не отслеживается, не взламывается, не связывается с Vought. Всё, что ей нужно.
— Да? — она ответила после третьего гудка, не надеясь на что-то хорошее.
— Мисс Грейвз? — голос женский, механический, как у робота с линии поддержки. — Вы записаны на тестирование в десять утра в центре «Феникс». Пожалуйста, возьмите с собой…
Майя сбросила вызов.
«Феникс» был очередной дурацкой программой реабилитации для бывших Супов. Жалкие попытки корпорации сделать вид, что им не насрать на людей, которых они сломали. Ничего не работало. Групповые терапии заканчивались пожарами. Индивидуальные занятия — тоже. Она пыталась. Честно, мамой клянусь, пыталась. Но когда психолог с круглыми глазами говорил: «А давайте представим ваш гнев в виде облачка и отпустим его», — облачко превращалось в огненный шар, и кабинет терапии горел вместе с дипломом психолога на стене.
Она больше не пыталась.
Телефон пиликнул ещё раз — смс от неизвестного номера: «Они знают, где ты. Уходи».
Майя замерла.
Ладони стали горячими. В воздухе запахло озоном — верный признак того, что её чёртов дар просыпается и потягивается, как голодный зверь. Она сжала кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Боль помогала. Кровь — отличный гаситель для огня. Жестоко, но эффективно.
— Кто это? — она набрала номер в ответ, но абонент был недоступен.
Они знают, где ты.
Кто «они»? Vought? Федералы? Коллекторы? Чёрт, она задолжала всего три тысячи за аренду и ещё двенадцать сотен за те несчастные штрафы после пожара в прачечной. Не смешно. Если за ней пришли из-за денег — она подожжёт их машины. Если из-за способностей — то же самое. У неё не было плана Б. Только план «сжечь всё к чёртовой матери».
Майя заметалась по квартире: телефон, паспорт, триста долларов наличными, фляжка с водой. Всё. Больше ничего не жалко. Сгори, халупа, и без тебя тошно.
Она уже натягивала старые кроссовки, когда почувствовала его.
Не звук. Не запах. Не вибрацию. Что-то другое. Что-то первобытное, зашитое глубоко в позвонках — сигнал тревоги, который включается, когда на тебя смотрит хищник. Майя медленно подняла голову к окну.
Он висел в воздухе на уровне тридцать седьмого этажа, сложив руки на груди, и смотрел на неё так, будто она была крошечным, забавным жучком на стекле.
Хоумлэндер.
В синем костюме, с алым плащом, развевающимся на февральском ветру — будто его личный ветер, послушный и раболепный. Улыбка на его лице была той самой — той, что появлялась на билбордах и сбивала с ног в интервью. Белоснежная. Идеальная. Мясорубка, прикидывающаяся ромашкой.
— Привет, — сказал он, и даже через стекло и два метра воздуха голос звучал как утренняя проповедь в церкви — сладко, уверенно, до тошноты правильно. — Ты, наверное, удивилась.
Майя не удивилась. Она обосралась.
По-настоящему. В самом прямом смысле, но без физиологических подробностей, слава богу. Её тело превратилось в соляной столб, а ладони стали такими горячими, что пластиковый пол под ногами начал плавиться. Она видела, как он смотрит на следы её кроссовок, уходящие в коричневую, липкую жижу.
— Осторожнее, — мягко сказал Хоумлэндер. — Ты сожжёшь дом. А ведь здесь живут люди, да? Я смотрел статистику. Пятьдесят три квартиры. Около ста сорока жильцов. Трое детей до пяти лет. Беременная женщина на пятом этаже.
Он знал. Конечно, знал. Он всё знал.
Майя открыла рот, чтобы сказать что-нибудь умное и дерзкое, но из горла вырвался только сиплый, трясучий вздох. Она не боялась огня. Она боялась его.
— Можно войти? — спросил Хоумлэндер, даже не дожидаясь ответа. Стекло балконной двери лопнуло от одного его прикосновения — не лазером, просто пальцами. Он вплыл внутрь, на секунду задержавшись в проёме, поджав ноги, чтобы не задеть косяк. Такой большой. Такой нечеловечески, неестественно большой в её крошечной студии, где потолки были два метра, а он, казалось, занимал всё пространство одним присутствием.
Запах — вот что ударило в нос первым. Не мужской пот, нет. Что-то химическое, стерильное. Средство для стирки, которым обрабатывают костюмы после съёмок. И под ним — его собственный запах, странный, сладковатый. Похожий на молоко. Немного прокисшее, тёплое, детское молоко.
Майя попятилась к стене, споткнулась о разбитую кружку (когда она разбила кружку? наверное, вчера). Всё её тело дрожало как осиновый лист, а пальцы уже светились изнутри оранжевым — дар просыпался, щупал пространство, искал, что поджечь.
— Не надо, — сказал Хоумлэндер и выставил ладонь вперёд, как будто останавливал её. Жест был спокойным, почти расслабленным. — Я не за этим.
— А за чем? — голос сел, превратился в шёпот. Она вдруг поняла, что безумно хочет пить. И курить. И чтобы всё это оказалось плохим сном после вчерашнего просроченного йогурта.
Хоумлэндер улыбнулся шире. Обошёл её смятый диван, провёл пальцем по пыльной полке, на которой стояли книги — старые, нечитаные, декоративные. Ей подарил их бывший менеджер, который потом продал её историю жёлтой прессе.
— Я тебя искал, — сказал он как нечто само собой разумеющееся. — Твои всплески. Энергетические выбросы. Ты думаешь, их никто не замечает? Vought замечает. Я замечаю. Ты как маяк, Майя. Неоновая вывеска посреди ночи. — Он повернулся к ней, и свет из окна упал на его лицо так, что глаза стали совершенно белыми, без зрачков, как у куклы. — Спичка. Зажигалка. Как тебя там?
— Майя, — выдавила она.
— Майя. Красивое имя. Греческое. — Он подошёл ближе. На расстоянии вытянутой руки. Так близко, что она чувствовала тепло его тела — да, он излучал тепло, как обычный человек, от этого почему-то становилось ещё страшнее. — Знаешь, сколько неконтролируемых Супов мы нашли за последний год? Два. Один взорвал автобус в Огайо. Второго мы даже не нашли, он растворился в воздухе, оставив дыру в реальности. А вот ты — жива. Пьёшь молоко из упаковки. Куришь на балконе. Платишь налоги? Наверное. Такая… нормальная.
— Я не нормальная, — сорвалось с губ раньше, чем она подумала. Горько, зло, с той обидой, которую она копила годами. — Я сломана. Ты пришёл надо мной посмеяться? Посмотреть на неудачницу, у которой горит всё, кроме жизни?
Тишина.
Хоумлэндер перестал улыбаться.
Его лицо вдруг стало пустым. Не злым. Не добрым. Пустым, как чистый лист бумаги, на котором ещё ничего не написали. И в этой пустоте было что-то такое, отчего живот свело холодным узлом.
— Ты думаешь, я пришёл смеяться? — спросил он тихо. — Майя. Я пришёл, потому что ты одна из немногих, кто может меня понять.
Она моргнула. Не поняла. Переспросить не успела — он отвернулся и направился к её крошечной кухне, где на столешнице стояла та самая картонка из-под молока. Он взял её, понюхал. Скривился.
— Пресное, — сказал он. — Ты пьёшь пресное молоко. Коровье молоко из магазина. — Его голос звучал так, будто она призналась в убийстве. — Боже.
— А какое мне пить? — севшим голосом спросила Майя, чувствуя, как реальность трещит по швам. Величайший герой Америки стоит в её вонючей кухне и критикует её молочные предпочтения. Это что, плохая комедия?
— Свежее, — он бросил картонку обратно, и она упала набок, проливая остатки на столешницу. Хоумлэндер не обратил внимания. — Настоящее. Живое. От коровы, которую ты знаешь в лицо. Которую ты… — он запнулся, подбирая слово, — уважаешь.
Майя решила, что у неё галлюцинации. С перепугу, со стресса, от запаха озона и ужаса. Она нащупала за спиной стену и медленно сползла по ней на пол. Селёдка в бочке. Женщина-пожар в собственной квартире, а перед ней — национальное достояние, обсуждающее качество молока.
— Зачем ты здесь? — повторила она, уже не надеясь на внятный ответ.
Хоумлэндер присел перед ней на корточки. Теперь их лица были на одном уровне. Вблизи он оказался старше, чем на плакатах — тонкие морщинки у глаз, лёгкая асимметрия губ, следы бессонницы. Он выглядел как человек, который спит в кровати и просыпается в аду каждое утро.
— Я тоже не контролирую себя, — сказал он шёпотом. — Не так, как ты. Я могу не сжигать дома, когда злюсь. Я могу не ломать стены, когда грущу. Но я не могу… Я не могу остановиться. Быть тем, кем я должен быть. Говорить то, что от меня ждут. Улыбаться, когда хочется вырвать им всем глотки. — Он провёл рукой по лицу, и жест этот был настолько человеческим, настолько усталым, что у Майи на секунду защемило сердце. — Ты хотя бы знаешь, когда выходишь из-под контроля. У тебя есть… триггеры. Ярость. Страх. Возбуждение. А у меня? У меня триггер — каждый день. Каждый чёртов день.
Она не знала, что сказать. Это был Хоумлэндер. Тот самый. Который спас мир сто тридцать семь раз (по официальной статистике Vought). Который улыбался с билбордов и говорил правильные слова в правильное время. Который был кумиром миллионов и, как ходили слухи, настоящим чудовищем. И этот человек сейчас сидел на корточках в её нищей квартире и жаловался на жизнь.
— Ты… — начала Майя и замолчала, потому что в горле встал ком. Ладони перестали светиться. Дар, кажется, тоже офигел и притих, наблюдая за этим цирком. — Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?
— Я хочу, чтобы ты меня поняла. — Он посмотрел ей прямо в глаза, и на секунду показалось, что эти глаза — не просто голубые, они как два осколка неба, в котором никогда не было облаков. Красиво и жутко. — Мы оба — оружие. Неисправное оружие. Только твоё — дешёвая китайская зажигалка, а моё — ракетная установка. Но суть одна: мы не можем быть обычными.
— Я не оружие, — сказала Майя, и в голосе её вдруг прорезалась сталь. Не от храбрости — от отчаяния. — Я человек. Я просто… сломанный человек.
Хоумлэндер улыбнулся — впервые за этот разговор по-настоящему, не для камер. Кривовато, почти нежно, с той странной хрупкостью, которая бывает у очень сильных людей, когда они разрешают себе быть слабыми.
— Знаешь, что я люблю больше всего на свете? — спросил он.
Она покачала головой.
— Молоко. Не то, пресное, из пакета. А настоящее. Тёплое, парное, с фермы. Когда я был ребёнком… — Он замолчал, и его лицо на секунду исказилось гримасой боли, которую он тут же спрятал. — В общем, неважно. Ты пьёшь молоко. Я пью молоко. У нас уже есть что-то общее.
— Это не смешно, — сказала Майя.
— А я и не смеюсь. — Он встал и протянул ей руку. — Вставай. Покажешь мне свой город.
— Что? — Она не взяла руку. Не могла заставить себя дотронуться до него. Вдруг её дар проснётся? Вдруг он проснётся? Вдруг весь этот квартал превратится в кратер?
— Твой город, — повторил Хоумлэндер. — Твои улицы. Твои кофейни, где ты берёшь утренний латте, и твои парки, где ты гуляешь по воскресеньям. Я хочу увидеть, как живёт обычный сломанный человек. — Он наклонил голову, и в его позе было что-то детское, почти невинное. — Пожалуйста.
Это «пожалуйста» сбило её с ног сильнее, чем любая угроза. Он мог лазером вырезать её из реальности. Мог поднять над городом и отпустить, чтобы посмотреть, как она будет падать. Мог сделать всё, что угодно. Но он сказал «пожалуйста».
Майя медленно поднялась, не принимая его руки. Обошла его по широкой дуге, чувствуя, как спина горит от его взгляда.
— Если я сожгу твой костюм, ты меня убьёшь? — спросила она, натягивая куртку — единственную, которую не жалко.
Хоумлэндер рассмеялся — громко, искренне, и смех этот разбил весь утренний ужас на мелкие осколки.
— Костюмов у меня много, — сказал он. — А таких, как ты, — одна.
Они вышли через дверь — обычную дверь, по обычной лестнице, потому что летать Майя не умела. Хоумлэндер шёл чуть позади, и она слышала его шаги — тяжёлые, уверенные, как у человека, который никогда ни от кого не убегал. Соседка с третьего этажа, миссис Эрнандес, вышла на площадку с мусорным пакетом и замерла, увидев их. Пакет выпал из рук. Женщина перекрестилась.
Хоумлэндер послал ей свою фирменную улыбку. Она упала в обморок.
— Ты её пугаешь, — тихо сказала Майя.
— Я её радую, — поправил он. — Есть разница.
На улице морозило. Февральский ветер кусался, забирался под куртку, выстужал рёбра. Майя поёжилась, и из её пальцев вырвалась тонкая струйка дыма — непроизвольно, как кашель. Она зажала кулак, вжимаясь ногтями в ладонь до крови. Хоумлэндер заметил, но ничего не сказал. Только встал с наветренной стороны, неловко, как бы невзначай, перекрывая собой ледяной поток.
— Я не мёрзну, — сказал он. — Технически. Но если хочешь…
— Не хочу, — отрезала Майя. Но шаг замедлила, позволяя ему идти рядом.
Они брели по окраине Бруклина, между дешёвыми закусочными и прачечными самообслуживания. Хоумлэндер смотрел по сторонам с искренним, почти детским любопытством — трогал стены пальцем, читал граффити, останавливался у витрин. К нему никто не подходил. Это было странно — обычно Хоумлэндера узнавали везде, но сегодня, в этом районе, в это утро, люди как будто не видели его. Или делали вид, что не видят.
— Ты им не нравишься? — спросила Майя у тротуара.
— Я им страшен, — спокойно ответил он. — Великая сила всегда страшна. Ты же знаешь.
Она знала. Сама бегала от взглядов, когда была «Зажигалкой». Люди боялись её рук. Боялись пожать их на мероприятии, боялись оказаться слишком близко. Однажды ребёнок спросил у матери: «А она нас сожжёт?» Майя тогда улыбнулась и сказала, что нет, но ребёнок заплакал.
Они зашли в магазинчик на углу — маленький, пахнущий старым деревом и приправами. За прилавком стоял толстый китаец по имени мистер Чен, который никогда не задавал вопросов и всегда давал Майе скидку за то, что она «леди с огоньком». Сегодня он чуть не выронил банку с имбирём, когда увидел её спутника.
— Не надо, — быстро сказала Майя, когда Чен открыл рот, чтобы что-то сказать. — Он просто… друг. Молоко есть?
Чен моргнул, перевёл взгляд с неё на Хоумлэндера и обратно, и, кажется, решил, что ему всё это мерещится. Протянул картонку молока дрожащей рукой.
— Не то, — тихо сказал Хоумлэндер. — Свежее. Настоящее.
— Свежее нет, — Чен развёл руками. — Только магазинное. Но есть козье. Хорошее, жирное.
Майя вздохнула и взяла козье, просто чтобы заткнуть великого героя, который вдруг начал капризничать как ребёнок. Расплатилась последними деньгами. Вышли на улицу, и она протянула ему картонку.
— Держи. Только без фокусов. Не открывай лазером.
Хоумлэндер взял молоко с такой осторожностью, будто это была бомба. Или святыня. Он вскрыл упаковку — обычным движением, без сверхсилы — и сделал глоток. Прямо на улице, под моросящим дождём, запрокинув голову, как мальчишка, который украл печенье из буфета.
И закрыл глаза.
Майя никогда не видела такого выражения лица — ни у одного человека. Это была не радость. Это было что-то глубже. Облегчение. Возвращение домой, которого ты не ждал. Он пил молоко маленькими глотками, и на его скулах ходили желваки, а веки дрожали, как у спящего, которому снится хороший сон.
— Спасибо, — сказал он, опуская картонку. На губах осталась белая полоска — он слизнул её, и жест этот был таким неловким, таким… обычным, что у Майи защипало в носу. — Давно никто… не покупал мне молоко.
— Ты супергерой, — сказала она. — Ты можешь купить себе всё молоко мира.
— Не в том дело. — Он посмотрел на неё, и в этом взгляде не было ни высокомерия, ни силы, ни той ледяной пустоты, которую она видела в квартире. Был просто человек. Усталый, одинокий, нелепый человек с картонкой козьего молока в руках. — Мне никто ничего не покупает. Я всегда всё беру сам. Или вынуждаю дать. Но купить… сделать добровольный жест… — Он замолчал, пряча глаза. — Спасибо, Майя.
Они просидели на скамейке у закрытой пиццерии ещё час. Дождь перестал, выглянуло солнце, и Хоумлэндер вдруг стал обычным — не больше, не меньше. Он рассказывал о своих съёмках, о продюсерах, которые называли его «самым милым убийцей в мире». О том, как ненавидит интервью, потому что каждый раз нужно придумывать новую ложь. О том, что его настоящие способности — не лазеры и не полёт, а умение притворяться человеком.
Майя слушала и курила одну сигарету за другой, всё время боясь, что от волнения подпалит скамейку. Но нет — дар молчал. Впервые за много лет молчал. Будто понимал, что сейчас не время. Или, может, боялся Хоумлэндера — она не знала.
А он вдруг повернулся к ней и спросил:
— А у тебя есть кто-нибудь?
— В каком смысле? — Она выпустила дым в серое небо.
— Ну… кто тебя держит? Якорь. Человек, который говорит: «Стой, не поджигай этот мир, он ещё пригодится».
Майя горько усмехнулась.
— У меня была кошка. Пепел. Такую глупую кличку придумала, да? Пепел. Она сбежала через месяц. Умная кошка. Чувствовала, чем пахнет.
— А люди?
— Люди боятся. — Она затушила бычок о подошву кроссовки. — Те, кто не боятся — хотят меня использовать. Как Vought. Как тот продюсер, который обещал мне шоу, а потом сделал порно с моим лицом, когда я отказалась. Без моего согласия. — Она сжала пальцы, и они засветились, но Хоумлэндер положил свою ладонь поверх её. Холодную. Тяжёлую. Успокаивающую.
— Не надо, — сказал он. — Не здесь. Не сейчас. Я не хочу, чтобы ты злилась.
— А что ты хочешь? — спросила она, не убирая руки.
Он подумал. Долго. Так долго, что ветер успел сменить направление, а облака — форму.
— Я хочу, чтобы кто-то налил мне стакан молока и сказал, что всё будет хорошо, — наконец сказал он. — Даже если это ложь. Даже если на пять минут. Просто… чтобы поверить.
Майя смотрела на него и понимала, что этот человек — величайший герой Америки, убийца с улыбкой ребёнка, психопат, которого боялись все, включая его создателей — возможно, самый одинокий человек на земле. Он был окружён миллионами и никого не имел. Как и она.
— Пошли, — сказала она, вставая. — Я куплю тебе ещё молока. А потом — может быть — скажу, что всё будет хорошо. — Она усмехнулась в угол губ. — Но это будет ложь. Ты же знаешь.
— Знаю, — сказал Хоумлэндер, и в его голосе впервые за весь день прозвучало что-то, похожее на надежду. — Но я хочу её услышать.
Они пошли обратно, к мистеру Чену, за новым пакетом молока. И когда его рука легла на её плечо — случайно или нет, она не поняла — Майя вдруг осознала, что уже несколько минут подряд не пытается ничего поджечь.
Её дар молчал.
Или просто ждал.
