Фанфик, посвящённый Хоумлендеру — его внутреннему миру, паранойе и тому, как власть разрушает последние остатки человечности.
Король ничего
(фанфик по мотивам «The Boys»)
Пролог: Зеркальная комната
Джон сидел на полу в своей спальне. Не на кровати, не в кресле — на полу, прислонившись спиной к стене с белыми обоями. Вокруг него были разбросаны листы бумаги. Исписанные, перечёркнутые, некоторые порванные. Здесь были его мысли, выплеснутые наружу, — единственное место, где он мог быть честным.
Снаружи умирал Нью-Йорк. Не буквально, конечно. Город жил своей привычной жизнью: машины сигналили, где-то внизу орали пьяные студенты, сирены полиции перекликались вдали. Но для Хоумлендера мир истончался. Он чувствовал это каждой клеткой своего сверхчувствительного тела. Каждый день он выходил на улицу, улыбался, пожимал руки, фотографировался с детьми, которые носили футболки с его лицом. А потом возвращался сюда — в эту пустую квартиру на верхнем этаже башни Vought, и стены начинали давить.
— Ты больной, — прошептал он своему отражению в тёмном экране телевизора. — Ты знаешь это, да?
Отражение не ответило.
Глава 1: Утро божества
Будильник зазвенел ровно в 6:00. Хоумлендер не спал уже час — он вообще почти не спал последние две недели. Слишком много голосов в голове. Слишком много лиц, которые нужно запомнить, слишком много угроз, которые нужно просчитать. Его тело не нуждалось во сне — спасибо Compound V, — но его разум… его разум, казалось, рассыпался на куски.
Он встал, прошёл в ванную, посмотрел в зеркало. Идеальная улыбка. Идеальные волосы. Идеальная челюсть. Американец, которого рисовали на плакатах, которому молились консервативные бабушки и на которого равнялись мальчишки.
Никто не знал, что под этим костюмом — пустота.
— Сегодня важный день, — сказал он себе. Голос звучал ровно, спокойно. Он всегда так говорил. Как диктор новостей. Как президент. Как бог, который снизошёл до разговора с жалкими смертными.
Но внутри него сидел маленький мальчик. Мальчик, которого растили в стерильной лаборатории, кололи иглами, заставляли убивать крыс ради «экспериментов». Мальчик, который так и не узнал, что такое мамины объятия.
Хоумлэндер ненавидел этого мальчика.
Он вышел из ванной, натянул костюм — тот самый, с мысом, который развевался на миллионах фотографий. Алый, белый, синий. Цвета флага, который он олицетворял.
— Сегодня, — повторил он громче, — я встречусь с конгрессменами. Я скажу им, что они должны сделать. Я покажу, кто здесь главный.
Он улыбнулся своему отражению. Улыбка стала шире. Напряжённее. Глаза — те же самые голубые льдинки — не выражали ничего.
Глава 2: Встреча с марионетками
Башня Vought гудела как улей. Сотрудники расступались перед ним, как Красное море перед Моисеем. Кто-то лебезил, кто-то прятал глаза — все боялись. Люди всегда боялись. И это… это было правильно. Страх — основа уважения.
В переговорной комнате его ждали трое конгрессменов, двое сенаторов и какой-то тип из Пентагона с бегающими глазками. Хоумлендер вошёл, ни с кем не поздоровался, сел во главе стола. Ему не нужно было разрешение.
— Господа, — начал он. — У меня мало времени, поэтому перейду к делу. Мы теряем контроль над ситуацией с Супами. В Чикаго вчера один из ваших «героев» — простите, «бывших героев» — разнёс торговый центр. Я предлагаю новый закон: все Супы, не входящие в Vought, подлежат немедленной регистрации, чипированию и… мягко говоря, наблюдению.
Конгрессмен с рыжими усами заёрзал.
— М-мистер Хоумлендер, это нарушает конституционные права…
— Какие права? — перебил Хоумлендер, наклоняясь вперёд. Стеклянная чашка с водой на столе задрожала. — Право бросать машины в детские сады? Право пробивать стены многоквартирных домов? Мы — не люди, мы — оружие. И оружие должно быть на прицеле. Моём прицеле.
Он улыбнулся.
В комнате повисла тишина. Сенаторы переглядывались. Тип из Пентагона побледнел.
— Вы… вы не можете угрожать выборным должностным лицам, — выдавил он.
— Я не угрожаю, — ласково ответил Хоумлендер. — Я обещаю. Если вы не примете этот закон в течение двух недель, я сделаю так, что каждый из вас лично убедится, насколько я… заботливый.
Он встал, поправил мыс и вышел, даже не обернувшись. За дверью он услышал, как кто-то тихо выругался. Кто-то другой заплакал.
Хоумлендер почувствовал… ничего. Ни триумфа, ни удовлетворения. Только привычную, высасывающую пустоту.
Глава 3: Старые раны
Вечером он сидел в своём пентхаусе и смотрел на огни города. В руке был стакан молока — единственная вещь, которая его успокаивала. Когда он был маленьким, медсестра в лаборатории поила его тёплым молоком после каждого сеанса «тренировок». Тогда он верил, что она его любит. Потом выяснил, что она просто выполняла приказ.
Он сжал стакан. Тот рассыпался мелкими осколками, молоко разлилось по полу.
— Что со мной происходит? — спросил он пустой комнате. — Почему я не чувствую ничего, кроме ярости?
Иногда, очень редко, прорывалось что-то другое. Когда он смотрел старые фильмы про супергероев — те, где герои побеждали злодеев и спасали мир без крови и без… без убийств. Тогда ему казалось, что он мог бы быть другим. Мог бы стать настоящим героем.
Но каждый раз реальность возвращала его на землю.
Он включил телевизор. Новости. Ведущая с идеальной укладкой сообщала: «По последним опросам, рейтинг Хоумлендера упал на три процента после вчерашнего инцидента в Далласе, где он, по словам очевидцев, слишком жестоко расправился с террористом».
«Слишком жестоко», — повторил про себя Хоумлендер. Тот террорист угрожал взорвать школу. Он разрезал его лазерным взглядом пополам — быстро, чисто, эффективно. Но люди увидели кровь. Люди испугались.
Люди всегда боялись того, что сильнее их.
Он выключил телевизор и лёг на кровать. Глаза закрылись. В голове зашумело. Снова голоса. Снова образы. Мать, которой у него никогда не было. Отца, которого он убил собственными руками (ну, почти собственными — его сперма, его генетический материал). Лаборатория. Белые стены. Игла. Крик.
Он резко сел.
На тумбочке лежал Акт о супергероях — старая, потрёпанная брошюра, которую он украл из архива Vought. Там было написано: «Супы необходимо контролировать. Они — угроза для человечества. Ни один человек не должен обладать такой властью».
Хоумлэндер засмеялся. Хрипло, зло, неестественно.
— Они правы, — сказал он. — Я угроза. Но они сами меня создали. Так кому теперь жаловаться?
Глава 4: Бой с тенью
Следующим утром он проснулся от громкого стука в дверь. Это была Эшли Барретт, его личный менеджер по связям. Она выглядела так, будто не спала несколько дней.
— Хоумлендер, у нас проблема, — затараторила она. — Твой вчерашний разговор с конгрессменами… кто-то слил запись.
Он не удивился. В башне всегда были уши. И крысы.
— И что? — лениво спросил он.
— Они хотят… они требуют публичных извинений! И обещают расследование.
Хоумлендер посмотрел на неё. Долго, с прищуром. Эшли побледнела.
— Послушай меня, Эшли, — сказал он тихо, почти ласково. — Я не извиняюсь. Я ничего не обещаю. И уж точно я не позволю каким-то политиканам диктовать мне условия. Передай им: если они хотят войны — они её получат. Я покажу им, что значит настоящая власть.
— Но… но твои рейтинги…
— К чёрту рейтинги.
Он толкнул её плечом, вышел в коридор и направился к лифту. Он знал, что ему нужно. Выход на улицу. Толпа. Аплодисменты. Всё то, что хотя бы на мгновение заглушит пустоту.
Он приземлился на Таймс-сквер. Камеры сразу же включились. Люди закричали, захлопали, дети потянули руки. Он улыбнулся — ослепительно, искренне (если можно так назвать).
— Привет, Америка! — крикнул он, взлетая на несколько метров. — Я здесь, чтобы сказать вам: не бойтесь. Я вас защищу. Всегда.
Фанаты вопили. Одна женщина даже упала в обморок от переизбытка чувств.
А внутри Хоумлендера, за улыбкой и идеально поставленным голосом, сидел тот же самый маленький мальчик, который кричал: «Пожалуйста, кто-нибудь, полюбите меня по-настоящему, а не за то, что я могу убивать лазером из глаз».
Но никто не слышал этого крика.
Никто никогда не слышал.
Эпилог: Тишина
Ночью, когда город затих, Хоумлендер вернулся в свою квартиру. Он снял костюм, аккуратно повесил на плечики, сел в кресло и снова взял стакан с молоком (новый, целый).
На столе лежала старая фотография. На ней была женщина — молодая, красивая, с добрыми глазами. Его биологическая мать. Та, что продала его Vought за деньги. Он нашёл её несколько лет назад. Она жила в трейлере, пила дешёвое вино и даже не узнала его. Он стоял на пороге, а она сказала: «Мальчик, вы ошиблись дверью».
Он не убил её. Он просто ушёл. И никогда больше не возвращался.
Хоумлэндер взял фотографию, поднёс к глазам.
— Почему? — спросил он её. — Почему вы все меня предали? Мать, создатели, люди, которые носили мои футболки? Вы хотели бога, а получили чудовище. И теперь вы плачете. Поздно, сукины дети. Поздно.
Он засмеялся. Смех перешёл в кашель, кашель — в рыдания. Но слёз не было. Хоумлендер не умел плакать. Его научили всему, кроме этого.
Он погасил свет. В темноте зажглись огни Нью-Йорка, как миллиард холодных, равнодушных звёзд.
— Я — король, — прошептал он в пустоту. — Король ничего.
И тишина поглотила его последние слова.
Конец
