Влажный, липкий от ноябрьской измороси ветер гнал по асфальту пустые пакеты и обрывки газет. Здание бывшего мясокомбината на окраине Балтимора встретило их запахом застарелой крови и ржавчины. Билли Бутчер, он же Мясник, стоял у разбитого окна цеха, в котором когда-то разделывали туши, и смотрел на подъездную дорогу. Его тренч, видавший виды, пропитался влагой насквозь, но он не замечал холода. Внутри горел другой холод — тот, что не согреваешь виски и не глушишь табаком.
— Ты уверен, что они придут? — голос раздался из тени, откуда-то из-за ржавых конвейерных лент.
Бутчер не обернулся. Он знал, что там, в темноте, застыл Солдатик. Бен, мать его, с того света воскресший, прошедший через ад русских лагерей и вернувшийся с обновленным, но все таким же сломанным компасом внутри.
— Придут, как миленькие, — голос Бутчера звучал как скрежет камней. — Я им пообещал игрушку. Хоумлендеру — папу, которого он никогда не знал. А тебе, Бен… — он наконец повернулся, и в свете тусклых ламп, чудом работавших от старого генератора, его лицо выглядело как вырезанная из дуба маска. — А тебе я пообещал шанс снова почувствовать себя живым.
Солдатик шагнул вперед. Он носил простую черную тактическую куртку, никаких нашивок, никаких звезд. Время его дешевых шоу и патриотического пафоса кануло в Лету вместе с его командой. Остался только солдат. И если раньше он играл роль, то теперь он действительно стал ею — сухим, смертоносным механизмом, который помнил каждый грех, но уже не испытывал по этому поводу ничего, кроме тяжелой усталости.
— Я не хочу чувствовать себя живым, Билли. Я хочу, чтобы он перестал существовать. Есть разница.
— О, разница будет в деталях, — усмехнулся Бутчер, демонстрируя щербатый оскал. — Когда он влетит сюда, бликуя своей безупречной улыбкой, ты увидишь в нем себя тридцатилетней давности. И тогда решишь, стрелять или обнимать.
Тишину разрезал далекий звук — сначала как гул улья, потом как рев турбины. Воздух в цехе завибрировал, мелкая галька запрыгала на бетонном полу. Бутчер переглянулся с Солдатиком и кивнул в сторону колонны.
— Займи позицию. И не геройствуй. Пусть он сначала увидит меня. Мы должны заманить его глубже.
Солдатик исчез. Не то чтобы он стал невидимым — просто его движения были настолько лишены лишних шумов и жестов, что человеческий глаз терял его в тенях. Бутчер же, напротив, вышел на центр цеха, под единственный луч света, и закурил. Сигарета дрожала в его пальцах не от страха. От ярости, которую он учился прятать за маской спокойствия. Бекка. Всякий раз, когда он думал о Хоумлендере, он видел ее лицо. Ее глаза. То, как она смотрела на него в последний раз — не с упреком, а с печалью, потому что знала: он не остановится. Никогда не остановится.
Взрывом стекол и искореженного металла стальные ворота мясокомбината вылетели внутрь, словно их вышибло динамитом. Хоумлендер парил в проеме, и его костюм — безупречно синий, с алым плащом, который колыхался даже при полном отсутствии сквозняка — выглядел настолько неуместно среди ржавчины и грязи, что это казалось сюрреалистическим коллажем. Он улыбался. Та своей знаменитой голливудской улыбкой, где нет ни капли тепла, только точный расчет, сколько фальши нужно вложить, чтобы зрители поверили.
— Бутчер, — произнес он, и голос разнесся по цеху, усиленный идеальной акустикой его легких. — Ты пригласил меня на свидание, а сам выбрал такое романтичное место. Запах смерти, сырость, отсутствие камер… я польщен.
— Джон, — Бутчер выпустил струю дыма и небрежно стряхнул пепел на пол. — А я думал, ты предпочитаешь молочные фермы. Или, может быть, закрытые собрания акционеров? Нет, погоди… ты же теперь сам себе акционер, верно? Как там, кабинет Овальная форма сидит на твоей заднице?
Хоумлендер медленно опустился на пол. Его сапоги коснулись бетона, и по полу пошли тонкие трещины радиально от его стоп. Он сделал шаг, второй. Плащ волочился по грязному полу, но ни одно пятно не смело на него опуститься — микроскопические вибрации воздуха отталкивали частицы грязи за миллиметр до ткани.
— Ты злишься, — констатировал Хоумлендер, приближаясь. — Я чувствую твой кортизол, Билли. Пахнешь страхом. Старым, выдержанным страхом, как хорошее бордо. Но примесь надежды… это отравляет букет.
— Ты прав, — неожиданно легко согласился Бутчер. — Я надеялся, что ты притащишь с собой свою команду ряженых клоунов. Но ты пришел один. Хотя нет… ты всегда один, да, Джон? Даже когда толпа вокруг орет твое имя, ты стоишь на сцене и чувствуешь, как пустота внутри тебя разрастается до размеров этого цеха.
Улыбка Хоумлендера дрогнула на микросекунду. Только тот, кто искал эту трещину, мог ее заметить. Бутчер искал. Он жил этим — искать трещины в непробиваемой броне бога.
— Ты думаешь, что знаешь меня, — Хоумлендер наклонил голову, как любопытная, но опасная птица. — Ты читал мои старые интервью, смотрел документалки, которые сняли без моего одобрения. Но ты не знаешь главного, Бутчер. Я действительно люблю их. Каждого человека в Америке. Я хочу защитить их от таких, как ты. От террористов. От тех, кто сеет хаос.
— О, я и не сомневаюсь, — Бутчер сделал еще одну затяжку. — Ты их любишь, как любят скот на бойне. С нежностью к мясу, которое должно быть благодарно за то, что его убивают правильно. Скажи, Джон, а Бекка была благодарна? Перед тем, как ты…
— Не смей, — голос Хоумлендера переменился. В нем появилась та нота, которую миллионы слышали в записях уничтоженных самолетов, в показаниях выживших свидетелей. Нота абсолютной, безграничной угрозы. — Не смей произносить ее имя. Ты не достоин его. Ты позволил ей умереть. Ты, со своим праведным гневом, со своей охотой на монстров, ты привел меня к ней. Это ты виноват. Не я.
Воздух между ними сгустился. Бутчер чувствовал, как давление меняется — Хоумлендер едва заметно излучал тепло, искажая пространство вокруг себя. Но Мясник не отступил. Не моргнул. Он стоял и смотрел в эти голубые глаза, в которых не было ни капли человеческого, кроме бесконечной детской обиды, спрятанной за слоями всемогущества.
— Я каждый день смотрю в зеркало, — тихо сказал Бутчер. — И каждый день вижу там мертвеца. Но знаешь, Джон? Под этим мертвецом все еще бьется сердце. А под твоим безупречным костюмом, под этой грудастой арматурой, что ты называешь телом — там пустота. Полная, звенящая пустота. Ты не человек, который стал богом. Ты — бог, который отчаянно хочет стать человеком, но не может, потому что для этого нужно чувствовать боль. А ты забыл, как это. Ты можешь только причинять ее.
Хоумлендер рассмеялся. Смех его был как треск льда — красиво и смертоносно.
— Блестящая психоаналитическая догадка, Билли. Ты записался на курсы, пока гонялся за мной? Или это Фрэнчи подсадил тебя на Ютуб-каналы по самопомощи?
— Нет, — Бутчер раздавил окурок подошвой ботинка. — Это просто человек узнает бога. Когда достаточно долго смотришь в бездну и все такое.
Из тени за правой колонной раздался звук. Тяжелый, ритмичный. Щелчок предохранителя. Но предохранителя на том, что было у Солдатика, не существовало. Он просто позволил себе обозначить присутствие.
Хоумлендер резко повернул голову. Его глаза — эти рентгеновские сканеры, прожигающие стены — впервые за вечер встретили препятствие. Он увидел фигуру, вышедшую из темноты. Увидел лицо, которое знал по архивным фото, по записям засекреченных хроник, по историям, которые ему рассказывали в башне Vought шепотом, как страшную сказку на ночь.
— Привет, папа, — сказал Солдатик без иронии. Без насмешки. Просто констатировал факт.
Тишина, которая наступила, не была обычной тишиной заброшенного здания. Это была тишина внутри ядерного реактора за секунду до расплава. Хоумлендер смотрел на человека перед собой и впервые за много лет не знал, какую маску надеть. Улыбка отца? Гнев конкурента? Страх перед тем, кто был первым суперсолдатом, чьей кровью и потом создавали эту гребаную индустрию чудес?
— Ты… — Хоумлендер выдохнул воздух так, что ржавая балка под потолком согнулась. — Ты не умер. Все эти годы… они говорили, что ты погиб в Европе. Что русские…
— Русские меня пытали, — перебил Солдатик, выходя на свет. Его лицо было спокойным, как штиль перед цунами. — Они делали со мной вещи, которые тебе даже не приснятся в твоих самых сочных ночных кошмарах, сынок. А знаешь, что самое смешное? Когда я был в той дыре, когда из меня выкачивали по литру V-крови в месяц, я думал о тебе. Не о славе, не о деньгах, не о бабах. О тебе. О том, что где-то растет моя копия. Или не копия. Улучшенная версия. Более мощная. Более… ненормальная.
— Я не ненормальный, — возразил Хоумлендер, и в его голосе впервые прозвучала не уверенность, а неуверенность. Как у ребенка, которому сказали, что он нарисовал солнце неправильным цветом. — Я совершенство. Меня создавали сорок лет. Лучшие умы. Лучшие технологии.
— Тебя создавали из говна и палок, — отрезал Солдатик. — Из моих отходов. Фредерик Vought взял мои клетки, мою ДНК, мою кровь, которую я проливал на полях Второй мировой, и вырастил тебя в пробирке. Ты не сын мне. Ты — мой фан-арт. Дорогой, масштабный, но все равно подделка.
Бутчер стоял в стороне и наблюдал. Это было его любимое представление. Он привел отца и сына на одну сцену, и теперь смотрел, как они будут рвать друг друга когтями. Но глубоко внутри, там, где он не признавался даже себе, что-то царапалось. Воспоминание о его собственном отце. О ремне. О крови на обоях. О том, как он, Билли, поклялся никогда не быть таким. И стал. Каждый раз, когда он ударял Фрэнчи за лишнюю дозу, каждый раз, когда бросал ММ в опасность ради своей мести — он превращался в своего отца. Только вместо ремня у него была ярость.
— Вы оба ненормальные, — сказал Бутчер, нарушив драматическую паузу. — Но мне похуй. Мне нужен результат. Бен, ты говорил, что справишься с ним один на один. Что у тебя есть… как ты выразился? «Сюрприз со дна русской бочки». Время показывать.
Солдатик медленно расстегнул куртку. Под ней не было брони, не было футуристического экзоскелета. Простая белая футболка, иссиня-черные вены, проступающие на шее и руках. И небольшой металлический цилиндр, пристегнутый к пояснице.
— Ты знаешь, что такое «СП-7», сынок? — спросил Солдатик, отстегивая цилиндр. — Русские не умеют создавать суперсолдат. У них нет нашей культуры эго. Но они чертовски хорошо умеют ломать. СП-7 — это излучатель. Частотный модулятор, который находит резонанс V-клеток в твоем теле и… гасит их. Ненадолго. Минута, может, две. Но мне хватит.
Хоумлендер впервые за всю свою жизнь сделал шаг назад. Не потому что испугался — его тело не умело бояться в физическом смысле. Но какой-то древний, атавистический механизм, доставшийся от миллиардов лет эволюции, все еще тлел в глубине его измененного мозга. Он отступил.
— Это блеф, — сказал он, но голос дрогнул. — Vought тестировала все виды излучения. На меня не действует ни-че-го.
— Vought тестировала то, что вы сами придумали, — усмехнулся Бутчер. — А русские не отчитываются перед акционерами. Они просто ломают. Включай, Бен.
Солдатик активировал цилиндр. Не раздалось никакого звука, не вспыхнуло ослепительного света. Только воздух стал другим. Более плотным, более… тяжелым. Как перед грозой, когда небо становится свинцовым, и птицы замолкают в страхе перед тем, что должно случиться.
Хоумлендер почувствовал это сразу. Сначала как легкую тошноту. Потом как слабость в коленях — там, где раньше мышцы были стальными тросами. Он посмотрел на свои руки и впервые заметил, что они дрожат. Дрожат. Он, который мог удержать падающий самолет (ну, почти мог), теперь не мог унять мелкую дрожь в пальцах.
— Что… что вы сделали? — прошептал он, и в этом шепоте не было величия. Был только страх.
Солдатик шагнул вперед. Ударом, который раньше Хоумлендер мог бы поймать одной левой, он отбросил «бога» к стене. Ржавый металл прогнулся под весом самого сильного человека планеты, который внезапно перестал быть сильным.
— Вставай, — приказал Солдатик. — Вставай, папенькин сынок. Шоу только начинается.
Хоумлендер поднялся. Медленно, неловко, как новорожденный теленок, у которого отказали задние ноги. В его глазах плескалось что-то, чего Бутчер никогда там не видел — растерянность. Чистая, животная растерянность существа, которое всю жизнь думало, что оно вершина пищевой цепочки, и вдруг обнаружило, что над ним есть кто-то еще.
— Ты не имеешь права, — выдавил Хоумлендер, сплевывая кровь — кровь! он никогда не видел своей крови! — на бетон. — Я… я центр вселенной. Vought построила мир вокруг меня. Люди молятся мне. Я — гребанный Хоумлендер!
— А я — твой создатель, — Солдатик ударил его в челюсть. Не со всей силы — иначе голова Хоумлендера отделилась бы от плеч, несмотря на излучатель. — И я разочарован. Ты даже не знаешь, что такое боль. Ты думаешь, что страдал? В твоей башне, с твоими молочными коровами, с твоими психотерапевтами, которые боялись сказать тебе правду? Я прошел через ад, где тебя разбирали по винтикам. И знаешь, что я там понял?
Бутчер наблюдал за этой сценой с растущим беспокойством. Он хотел мести. Хотел видеть, как Хоумлендер корчится на полу, как мольба загорается в этих голубых глазах. Но то, что происходило сейчас, было не местью. Это было что-то более темное. Более интимное. Сын, который никогда не знал отца. Отец, который ненавидел сына за то, что тот стал живым напоминанием о его собственных ошибках.
— Ну давай же, — прошептал Бутчер, обращаясь то ли к ним, то ли к самому себе. — Прикончи его. У нас есть минута. Может, две. Сделай это.
Но Солдатик не спешил добивать. Он склонился над распростертым Хоумлендером, взял его за волосы и поднял голову.
— Я понял, что сила не имеет смысла без человека, который ее применяет. А я перестал быть человеком. Ты знаешь, что такое быть живым, сынок? Это когда тебе больно, когда тебе страшно, когда ты не знаешь, что будет завтра. Ты прожил сорок лет в абсолютной уверенности, что завтра ты все так же будешь на вершине. Это не жизнь. Это — вегетативное существование бога, которого никто никогда не проверит на прочность.
— Я прошел проверку, — прохрипел Хоумлендер, и вдруг в его глазах загорелся огонь. Не прежний — холодный и расчетливый, а другой. Горячий, неконтролируемый. Гнев того, кто впервые понял, что может потерять все. — Я прошел ее сейчас. И знаешь что, папа? Ты не прав.
Он ударил.
Не лазером — излучатель глушил способности, но не отключал их полностью. Просто кулаком. Но в этом кулаке все еще было достаточно силы, чтобы отправить Солдатика в полет через весь цех. Тот проломил три бетонные колонны, прежде чем остановиться в горе арматуры и пыли.
— О, — сказал Бутчер, отступая за старую подъемную машину. — Вот и кончилась минута.
Хоумлендер встал. Он был в крови, с разбитой губой и, кажется, сломанной скулой — черт, излучатель все еще работал, но слабее. Или его клетки адаптировались. Или русские просчитались. Но факт оставался фактом: он вставал. И улыбался. Только теперь в улыбке этой не было фальши. В ней была настоящая, дикая, первобытная радость хищника, который почти поверил, что стал добычей, а потом понял — нет. Он все еще король.
— Спасибо, папа, — сказал он, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони. — Я забыл, как это волнует. Настоящая драка. Настоящий риск. Ты прав, это… это то, что делает живым.
Из груды щебня вылез Солдатик. Излучатель на его поясе мигал красным — садилась батарея. Он выплюнул кусок бетона и улыбнулся в ответ. Та же улыбка. Та же семейная черта, которую не скрыть никакими сыворотками.
— Ну что, — сказал Солдатик, потянув шеей. — Продолжим? Пока я не сдох или ты не научишься быть человеком?
Бутчер смотрел на них обоих — отца и сына, двух монстров, которые пытались убить друг друга, но в каждом ударе, в каждом хрипе, в каждой трещине на бетоне читалась одна и та же грязная истина. Они не могли жить друг без друга. Потому что каждый из них был единственным в мире зеркалом для второго. Хоумлендер смотрел на Солдатика и видел свое будущее — выжженное, забытое, но все еще бьющееся. Солдатик смотрел на Хоумлендера и видел свое прошлое — надменное, жестокое, ослепленное славой.
И в этой зеркальности Бутчер вдруг узнал что-то свое. Он тоже смотрел в зеркало каждый день и видел там Бекку. Ее глаза. Ее страх. И свою вину. Может быть, поэтому он привел их сюда. Не чтобы убить Хоумлендера. А чтобы показать ему правду о нем самом. Так же, как никто никогда не показал правду Бутчеру.
— Хватит! — крикнул он, выходя из-за укрытия. — Хватит, я сказал!
Оба замерли. Солдатик с занесенным кулаком. Хоумлендер с лазером, который только начинал разгораться в его глазах, но все еще был недостаточно силен, чтобы убить.
— Ты, — Бутчер ткнул пальцем в Хоумлендера. — Думаешь, я ненавижу тебя за Бекку? Да, ненавижу. Но ненависть прошла через такое, что стала… не знаю… привычкой. Я пришел сюда не убивать тебя. Я пришел сюда сказать тебе то, что никто не сказал мне, когда у меня был шанс.
Он перевел взгляд на Солдатика.
— А ты. Ты думаешь, что искупаешь грехи, убивая его. Не искупаешь. Ты просто умножаешь их. Он — твое отражение. Пока ты бьешь его, ты бьешь себя. И я знаю это чувство. Я каждый день бью себя за то, что не спас Бекку. Но это не возвращает ее.
Тишина в цехе стала другой. Тяжелой. Влажной от дождя, который наконец пробил дырявую крышу и застучал по полу, смывая кровь и грязь.
Хоумлендер опустил руки. Впервые в жизни. Не потому что не мог ударить. А потому что вдруг услышал в голосе Бутчера не ненависть. Боль. Настоящую, несыгранную боль, которая не ищет выхода в насилии. Которая просто есть.
— Ты жалок, — сказал Хоумлендер, но голос его не слушался. В нем не было прежней стали. — Ты привел сюда моего отца, чтобы унизить меня, а теперь просишь остановиться?
— Я не прошу остановиться, — Бутчер подошел ближе, под дождь. Вода стекала по его лицу, смешиваясь с потом и грязью. — Я прошу тебя посмотреть на него и спросить себя: это то, кем ты хочешь стать? Пустым, забытым, одиноким? Или ты хочешь… я не знаю… научиться страдать по-человечески? Потому что только тот, кто страдает, может любить. А ты никогда не любил. Ты только хотел, чтобы тебя любили.
Глаза Хоумлендера расширились. Эта фраза упала в какую-то незащищенную щель его брони, туда, куда не долетали психологи Vought с их дипломами, туда, где сидел маленький мальчик в белой комнате, которого кормили молоком и учили улыбаться на камеру.
— Заткнись, — прошептал он. — Заткнись, или я убью тебя.
— Убей, — пожал плечами Бутчер. — Бекка уже мертва. Мне терять нечего. А тебе есть что терять, Джон? Назови одну вещь. Одну. Сейчас. Быстро.
Хоумлендер открыл рот. Закрыл. Его лазер погас. Он стоял под дождем, в своем идеальном костюме, который промок насквозь впервые за всю историю его существования, и молчал.
Солдатик отступил в тень. Его излучатель испустил последний писк и выключился. Он посмотрел на Бутчера, потом на Хоумлендера, и что-то в его лице изменилось. Гнев ушел. Осталась усталость. Такая глубокая, такая древняя, что она, кажется, была старше, чем V-сыворотка, старше, чем все его подвиги и преступления.
— Я ухожу, — сказал Солдатик. — Не потому что проиграл. А потому что понял. Ты, Билли, прав. Я бью в нем себя. А себя я ненавижу слишком сильно, чтобы продолжать эту пытку.
Он повернулся и пошел к выходу. Не к воротам, которые выбил Хоумлендер, а к боковой двери, в которую они с Бутчером зашли несколько часов назад. Его шаги были тяжелыми, неуверенными. Человек, переживший ад, уходил в новый ад — одиночества, которое теперь не скрасит даже месть.
Бутчер остался один на один с Хоумлендером. Дождь усиливался. С потолка уже лило как из ведра, и они стояли друг напротив друга, два человека — один почти бог, другой почти мертвец — и молчали.
— Зачем ты это сделал? — спросил наконец Хоумлендер, и в его голосе не было угрозы. Было что-то похожее на благодарность, которую он сам в себе не признавал. — Зачем ты привел его сюда? Ты мог просто заманить меня в ловушку с этим… излучателем. Мог убить.
— Я уже говорил, — Бутчер достал новую сигарету, но не зажигал ее. Просто мял в пальцах, чувствуя, как табак высыпается на мокрые ладони. — Я не хотел тебя убивать. Я хотел, чтобы ты увидел себя. Чтобы ты понял, что бог, которого все боятся, внутри — просто обиженный ребенок. И что самое страшное — не твоя сила. Самое страшное — что ты никогда не сможешь от нее отключиться. Даже когда захочешь просто быть человеком.
— А ты можешь отключиться от своей ненависти? — спросил Хоумлендер.
Бутчер посмотрел на него долгим взглядом. Впервые за много лет он не видел перед собой врага. Он видел зеркало. Темное, кривое, но зеркало.
— Нет, — ответил он. — Но я хотя бы пытаюсь. Иногда. В редкие минуты, когда забываю, кто я есть.
Он развернулся и пошел к выходу следом за Солдатиком, оставляя Хоумлендера одного в разрушенном цехе бывшего мясокомбината. Дождь лил как из ведра, смывая с пола кровь — и Хоумлендера, и Солдатика, и ту, что была здесь задолго до них. Кровь животных, которые когда-то кричали под ножами, не понимая, за что их убивают.
Хоумлендер стоял и смотрел вслед Бутчеру. Потом медленно опустился на корточки, обхватив голову руками. Его идеальные волосы слиплись от воды и грязи. Плащ, который никогда не пачкался, лежал в луже, впитывая в себя ржавчину и вековую пыль.
Он заплакал. Впервые в жизни. Не театрально, не на камеру, не для того, чтобы кто-то увидел и пожалел. Просто тихо, по-настоящему, как плачут дети, когда понимают, что мир не вращается вокруг них. Что отец, которого они никогда не знали, не придет обнять их. Что мать, которую им заменили пробиркой, никогда не споет колыбельную.
А снаружи, под стенами мясокомбината, Бутчер прикурил наконец сигарету и сел на мокрый асфальт рядом с Солдатиком, который молча смотрел в ночное небо. Они не говорили друг с другом. Не нужно было слов. Оба знали, что ничего не кончилось. Хоумлендер останется Хоумлендером. Месть останется местью. Но что-то сдвинулось. Какая-то крошечная шестеренка в механизме вселенской ненависти повернулась не туда, куда должна была.
И этого было достаточно. Хотя бы на одну проклятую ночь.
— Знаешь, Бен, — сказал наконец Бутчер, выдыхая дым в дождь. — А он все-таки на тебя похож. Особенно когда не улыбается.
Солдатик не ответил. Но Бутчер поклялся, что увидел, как уголок его губ дрогнул в чем-то, что можно было принять за улыбку, если очень сильно захотеть. А он хотел. Впервые за долгое время — очень сильно хотел.
Дождь лил, смывая с Балтимора грехи, которых было слишком много даже для такой щедрой стихии. Где-то в вышине, разрывая тучи, пролетел самолет, и его огни на секунду осветили фигуры двух мужчин на асфальте — мясника и солдатика, которые только что пытались убить бога и вместо этого случайно научили его плакать. Ирония, достойная самого дьявола. Или самого человечного из всех людей, которые когда-либо брали в руки оружие с добрыми намерениями.
