Корсет из китового уса врезался в ребра, мешая сделать даже самый поверхностный, короткий вдох, но я знала, что задыхаюсь вовсе не из-за него. Я задыхалась от густого, приторного запаха лилий, которыми была уставлена моя спальня, от тяжелых бархатных портьер, отсекающих свет уличных газовых фонарей, и от осознания того, что завтра утром эта комната в особняке на северной окраине Сен-Дени станет моей официальной, узаконенной перед Богом и людьми гробницей. Завтра я должна была стать миссис Арчибальд Стерлинг, женой человека, чьи фабрики отравляли реки Нью-Ганновера, а холодные, рыбьи глаза могли заморозить кровь в жилах. Человека, который покупал меня у моего обанкротившегося отца точно так же, как покупал новых чистокровных лошадей для своих конюшен — после тщательного осмотра зубов и проверки родословной.
Я подошла к огромному зеркалу в резной золоченой раме. Оттуда на меня смотрела бледная, испуганная чужая женщина с идеально уложенными волосами и мертвым взглядом. Моя жизнь была расписана на десятилетия вперед: званые ужины с женами политиков, благотворительные вечера, где мы будем обсуждать судьбы бедняков, попивая шампанское, и бесконечная, ледяная пустота огромного дома, в котором мне отводилась роль красивой мебели. Я закрыла глаза, и в этот момент сквозь шум дождя, барабанящего по карнизам, мне почудился далекий, резкий свист.
Мое сердце остановилось, а затем забилось с такой неистовой силой, что кровь застучала в висках.
Я сорвала с себя тяжелое шелковое платье, не заботясь о том, что рву дорогие кружева. Пальцы дрожали, когда я расшнуровывала корсет, позволяя легким наконец-то наполниться воздухом. Я достала из самого дальнего угла гардеробной простую темную юбку для верховой езды, шерстяную блузу и мужскую кожаную куртку, которую тайно купила у старьевщика неделю назад. В небольшой холщовый мешок полетели только самые необходимые вещи: немного денег, которые мне удалось утаить от отца, пара теплых перчаток, охотничий нож, украденный с кухни, и маленькая книжка стихов — единственная слабость, которую я не смогла оставить.
Я не оставляла писем. Ни прощальных слов, ни извинений. Слова были уделом тех, кто остается. Я же собиралась исчезнуть.
Выбраться из особняка оказалось пугающе просто. Вся прислуга была измотана подготовкой к завтрашнему торжеству и спала мертвым сном. Я бесшумно спустилась по черной лестнице, миновала темную кухню и открыла тяжелую заднюю дверь, ведущую в сад.
Ночной Сен-Дени встретил меня стеной холодного, колючего дождя. Смог, вечно висящий над городом, смешался с водой, покрывая булыжные мостовые скользкой, маслянистой пленкой. Я пробиралась сквозь заросли рододендронов, прячась от света редких уличных фонарей, вздрагивая от каждого отдаленного стука копыт патрульных полицейских. Мои изящные городские ботинки мгновенно промокли, грязь налипла на подол юбки, но я не обращала на это внимания. В моей голове билась только одна мысль, один компас, ведущий меня сквозь эту проклятую ночь.
Старое кладбище на окраине города. За склепом семьи Лемио. Там он обещал ждать.
Я бежала так, как никогда в жизни не бежала, стирая ноги в кровь, задыхаясь, чувствуя, как ледяные капли бьют по лицу. Когда кованые ворота кладбища показались впереди, мои легкие горели огнем. Я нырнула в спасительную тень высоких кипарисов и старых, покрытых мхом надгробий. Здесь было темно и тихо, лишь дождь глухо шелестел по каменным плитам.
— Ты всё-таки пришла.
Этот голос, низкий, хриплый, с тяжелым южным акцентом, прозвучал из абсолютной темноты. Он был подобен грому, разрезающему тишину. Из-за высокого мраморного склепа медленно выступила фигура. Широкополая, потертая кожаная шляпа, надвинутая на самые глаза, тяжелый плащ-пыльник, с которого стекали ручьи воды, и пара кобур на бедрах. Рядом с ним, нетерпеливо переступая копытами, стояла огромная лошадь.
Артур Морган.
Человек, чье имя произносили шепотом в респектабельных салонах, чье лицо смотрело с плакатов «Разыскивается» на каждом почтовом отделении от Блэкуотера до Аннесберга. Бандит, грабитель, убийца. И единственный человек в этом прогнившем мире, который увидел во мне не фарфоровую куклу, а живую, дышащую женщину, отчаянно жаждущую свободы.
Мы познакомились месяц назад, когда он пришел к моему отцу выбивать долг для ростовщика Штрауса. Я случайно зашла в кабинет и увидела, как этот огромный, пугающий человек прижал моего отца к стене. Я должна была закричать, позвать охрану. Но я увидела его глаза. В них не было садистского наслаждения, которое я так часто видела у Стерлинга. В глазах Артура была лишь глубокая, бездонная усталость человека, который делает грязную работу, потому что не знает другой жизни. Позже мы столкнулись на улице. Потом еще раз. Наши разговоры были короткими, резкими, полными взаимных колкостей, но в них было больше правды, чем во всех светских беседах, которые я вела за свои двадцать два года. Он показал мне мир за пределами золотой клетки, а я… я, кажется, напомнила ему о том, что в этом мире еще осталось что-то светлое.
— Я сказала, что приду, — выдохнула я, подходя ближе. От него пахло мокрой кожей, оружейным маслом, дешевым табаком и дикой, первобытной силой. Этот запах мгновенно успокоил мою дрожь.
Артур посмотрел на меня из-под полей шляпы. В тусклом свете далекой молнии я увидела, как напряглись желваки на его лице. Он не улыбался.
— Ты еще можешь вернуться, — его голос был суровым, почти жестоким. — Там, за этими воротами — теплая постель, шелка и спокойная жизнь. Со мной тебя ждут грязь, пули, бессонные ночи на сырой земле и виселица в конце пути. Я не принц из сказки, мисс. Я плохой человек. И я не смогу дать тебе ничего, кроме проблем.
Я подошла вплотную. Я подняла голову и посмотрела прямо в его темные, уставшие глаза.
— В том доме я уже мертва, Артур, — мой голос был тихим, но в нем не было ни капли сомнения. — Я выбираю грязь. Я выбираю пули. Я выбираю тебя.
Он долго смотрел на меня. Взгляд его тяжелых глаз изучал мое лицо, словно пытаясь найти в нем хоть малейший след нерешительности. Не найдя его, он тяжело вздохнул, и в этом вздохе было и смирение, и какая-то затаенная, робкая радость, которую он пытался скрыть.
— Как знаешь, — хрипло бросил он. — Но если мы уезжаем, мы уезжаем прямо сейчас. Пинкертоны рыскают по городу.
Он легко, словно пушинку, подхватил меня за талию и забросил в седло. Затем вскочил сам, оказавшись позади меня. Его руки, держащие поводья, обхватили меня с двух сторон, и я спиной прижалась к его широкой, твердой груди.
— Держись крепче, — скомандовал он.
Лошадь рванула с места. Мы вылетели за ворота кладбища и помчались по темным, узким улочкам на окраине Сен-Дени. Дождь бил в лицо, ветер свистел в ушах. Я вцепилась в гриву лошади и в жесткий рукав Артура, закрыв глаза. Страх, который держал меня в оцепенении последние недели, исчез. Его место заняло дикое, пьянящее, абсолютно первобытное чувство полета.
Мы миновали городские заставы. Стук подков по булыжникам сменился глухим, влажным чавканьем грязи. Мы въехали в Лемойн. Болота Байю-Нва встретили нас густым, удушливым запахом гнили, стоячей воды и влажных папоротников. Артур не сбавлял скорости. Он знал эти тропы как свои пять пальцев, ведя коня сквозь кромешную тьму, доверяя лишь инстинктам и лунному свету, который изредка пробивался сквозь рваные тучи.
Мы скакали всю ночь. Я потеряла счет времени. Мои ноги затекли, руки окоченели от холода, одежда промокла насквозь и прилипла к телу. Но каждый раз, когда я начинала дрожать, Артур прижимал меня к себе чуть крепче, передавая тепло своего тела. Он не говорил ни слова, сосредоточенный на дороге, постоянно оглядываясь назад, проверяя, нет ли за нами погони.
Где-то к утру дождь прекратился. Воздух стал суше и прохладнее. Красная глина Лемойна сменилась твердой, каменистой почвой Нью-Ганновера. Мы пересекали Хартлендс — бескрайние, холмистые равнины, которые сейчас, в предрассветных сумерках, казались бесконечным серым океаном.
Когда первые, робкие лучи солнца начали окрашивать горизонт в нежно-розовые и золотистые тона, Артур наконец-то натянул поводья. Мы остановились у небольшого ручья, скрытого в тени старых, раскидистых дубов.
— Дадим ей передохнуть, — сказал он, спешиваясь.
Он протянул мне руки и помог спуститься. Мои ноги, отвыкшие от долгой скачки, подкосились, и я едва не упала, но он удержал меня за плечи. Его хватка была железной, но прикосновение — удивительно бережным.
Я огляделась. Мы были одни посреди огромного, дикого мира. Никаких домов, никаких экипажей, никакого дыма фабричных труб. Только шелест ветра в листве, журчание воды и пронзительный крик ястреба высоко в небе. Я посмотрела на свои испачканные грязью руки, на испорченную юбку и вдруг… я рассмеялась.
Это был смех, который я сдерживала годами. Искренний, громкий, идущий из самой глубины души. Я смеялась до слез, запрокинув голову, чувствуя, как утренний ветер сушит мои мокрые волосы.
Артур стоял рядом, ослабляя подпругу на лошади, и смотрел на меня. На его лице отразилось недоумение, которое медленно сменилось той самой редкой, теплой улыбкой, которая преображала его грубые черты, делая его лицо невероятно красивым.
— Ты точно сумасшедшая, — покачал он головой, доставая из седельной сумки флягу с водой. — Променять ванну с горячей водой и завтрак в постель на ночевку в грязи с бандитом, и при этом радоваться так, будто нашла золото.
— Я нашла больше, чем золото, Артур, — ответила я, забирая у него флягу и жадно делая несколько глотков. Вода отдавала кожей и металлом, но казалась мне вкуснее лучшего французского вина. — Я нашла себя.
Он не ответил. Он занялся разведением костра, его движения были скупыми, точными и выверенными. Я наблюдала за ним. За тем, как напрягаются мышцы под его промокшей рубашкой, за тем, как он хмурится, глядя на огонь. В нем не было ничего от тех напомаженных джентльменов, которые окружали меня всю жизнь. Он был настоящим. Он был высечен из камня, крови и пыли этого дикого края. И я любила его. Я любила его так сильно, что это пугало меня до глубины души.
Мы разбили небольшой лагерь. Артур сварил кофе в закопченном кофейнике. Мы сидели на поваленном дереве, передавая друг другу жестяную кружку, обжигающую руки.
— Датч убьет меня, когда узнает, — внезапно нарушил тишину Артур, глядя на танцующее пламя. В его голосе прозвучала горечь. — Он всегда говорил, что привязанности делают нас слабыми. Что мы должны заботиться только о банде. А я… я нарушил главное правило. Я привел чужака.
— Мы не поедем к ним, — твердо сказала я, накрывая его большую, грубую ладонь своей. — Я знаю, что банда — это твоя семья. Но они тянут тебя на дно. Датч теряет рассудок, Артур. Ты сам мне это говорил. Пинкертоны дышат вам в затылок. Если ты вернешься, ты погибнешь вместе с ними.
Он отдернул руку, его лицо посуровело.
— Это моя семья, — процедил он сквозь зубы. — Люди, которые вырастили меня, когда я был никем. Я не могу просто бросить их.
— Ты не бросаешь их. Ты спасаешь себя. И меня, — я не отступала, понимая, что сейчас решается наша судьба. — Ты отдал им всю свою жизнь. Всю свою молодость, свою кровь. Разве у тебя нет права хотя бы на крошечный кусок счастья для себя самого? Разве ты не заслужил права просто жить, не оглядываясь через плечо каждую секунду?
Он замолчал, его взгляд устремился куда-то вдаль, за горизонт. Я знала, какая борьба сейчас разворачивается в его душе. Борьба между слепой преданностью человеку, который когда-то заменил ему отца, и инстинктом выживания, который кричал ему, что путь банды Ван дер Линде ведет в пропасть.
Внезапно его грудь содрогнулась. Он отвернулся и зашелся тяжелым, надсадным кашлем. Кашель рвал его легкие, он прикрыл рот платком, его плечи тряслись.
Я испуганно придвинулась к нему, положив руку на его спину.
— Артур…
Он отнял платок от губ и поспешно спрятал его в карман, не позволив мне увидеть. Но я успела заметить на белой ткани темное пятно. Кровь. Мое сердце пропустило удар. Я слышала, как он кашлял раньше, но списывала это на дорожную пыль и простуду. Но этот кашель… в нем звучала смерть.
— Это ничего, — хрипло пробормотал он, вытирая губы тыльной стороной ладони и избегая моего взгляда. — Просто пыль в горле.
Я не стала спорить, но страх ледяной иглой вонзился в мое сердце. Время. У нас было не так много времени, как я думала. И тем более мы не могли тратить его на бессмысленные войны Датча.
— Мы поедем на запад, — сказала я тихо, но с такой уверенностью, которой сама от себя не ожидала. — В Большую Долину или еще дальше, в горы Гризли. Там, где нас никто не будет искать. Мы построим небольшую хижину. Будем охотиться, ловить рыбу. Я научусь стрелять, Артур. Я научусь освежевывать дичь, рубить дрова, готовить на костре. Я не буду обузой. Я стану твоим напарником.
Он посмотрел на меня. В его глазах отражался свет костра и что-то еще… безмерная, щемящая нежность, которую он так тщательно прятал под маской грубого бандита. Он провел шершавым пальцем по моей щеке, стирая грязь.
— Ты не понимаешь, на что подписываешься, маленькая мисс, — прошептал он, и в его голосе больше не было резкости. — Я разбитый, больной человек с ценой за голову. Я не смогу сделать тебя счастливой.
— Я уже счастлива, — я подалась вперед и прижалась губами к его губам.
Его губы были обветренными, сухими, со вкусом кофе и табака. Сначала он замер, словно боясь причинить мне вред своим прикосновением, но затем его руки обхватили меня, притягивая к себе с отчаянной, голодной силой. В этом поцелуе не было нежности из французских романов, которые я читала в своей спальне. В нем была первобытная страсть, боль, страх перед будущим и отчаянная, слепая надежда на то, что даже в этом жестоком мире два потерянных человека могут найти спасение друг в друге.
Мы продолжили путь на следующий день. Мы оставили позади Хартлендс, обогнули стороной Валентайн, избегая крупных дорог, двигаясь лесными тропами и каменистыми перевалами. Дни сливались в один бесконечный, изматывающий, но невероятно прекрасный калейдоскоп. Я училась спать на твердой земле, укрывшись одним лишь старым одеялом. Я училась есть жареное мясо без специй, пить воду из горных ручьев и не вздрагивать от воя волков по ночам.
Мои нежные, ухоженные руки покрылись мозолями, ногти обломались, кожа загорела и обветрилась. Шелковые платья остались в прошлой жизни. Теперь на мне были прочные джинсы, рубашка Артура, которая была мне велика на три размера, и тяжелые ботинки. Но глядя на свое отражение в глади озер, я видела женщину, которая нравилась мне гораздо больше той фарфоровой куклы из Сен-Дени. В моих глазах появился свет.
Артур был строгим, но терпеливым учителем. Он показал мне, как правильно держать револьвер, как целиться, не закрывая один глаз, как чистить оружие.
— Оружие — это не игрушка, — говорил он, стоя позади меня и направляя мои руки, сжимающие тяжелый «Скофилд». Его грудь прижималась к моей спине, его дыхание щекотало мне шею. — Не доставай его, если не готова убить. А если достала — не раздумывай. В этом мире секундное сомнение стоит жизни.
Я запоминала каждое его слово. Я знала, что однажды этот навык может спасти жизнь нам обоим.
Мы пересекли реку Дакота и углубились в леса Западного Элизабет. Большая Долина встретила нас буйством красок. Бескрайние луга, усыпанные фиолетовыми люпинами, окруженные могучими, заснеженными пиками гор, прозрачная, ледяная река Малый Крик, в которой плескалась форель. Это было место, не тронутое цивилизацией, свободное от смога и человеческой жадности.
Здесь мы нашли то, что искали. Далеко от основных трактов, на склоне холма, скрытого за густым ельником, стояла заброшенная охотничья хижина. Она была старой, крыша в нескольких местах прохудилась, а внутри пахло мышами и сыростью, но для нас она стала настоящим дворцом.
Мы потратили неделю на то, чтобы привести ее в порядок. Артур рубил деревья, чинил крышу, заготавливал дрова на зиму. Я вычистила дом от многолетней грязи, собрала травы для чая, набила матрас сухим мхом и хвоей. Мы работали от рассвета до заката, падая по вечерам без сил, но это была благородная, созидательная усталость.
Наша жизнь вошла в тихий, размеренный ритм. Утром Артур уходил на охоту, возвращаясь с оленем или зайцем. Я готовила еду на огне, занималась стиркой в реке, собирала ягоды. Вечерами мы сидели на крыльце нашей хижины, завернувшись в одно одеяло, и смотрели, как солнце садится за горные пики, окрашивая небо в невероятные, пронзительные цвета.
В эти часы Артур иногда доставал свой потрепанный дневник. Он рисовал. Его грубые, мозолистые пальцы, привыкшие убивать, с удивительной точностью и нежностью выводили углем на бумаге контуры гор, птиц, животных. И мои портреты. Я часто заставала его за тем, как он смотрит на меня, пока я занимаюсь делами, и быстро делает наброски.
— Ты слишком красивая для этого места, — сказал он однажды вечером, захлопывая дневник и обнимая меня за плечи. — Иногда мне кажется, что я просто украл тебя, как красивую вещь из витрины, и теперь прячу в лесу.
— Ты не украл меня. Ты освободил меня, — я положила голову ему на плечо. — И я ни о чем не жалею. Ни о единой секунде.
Но тень нашего прошлого не отпускала нас до конца. Артуру становилось хуже. Кашель, который он так отчаянно пытался скрыть, мучил его всё чаще, особенно по ночам. Я заваривала ему лечебные травы, которые собирала в долине, делала компрессы, но я видела, как он теряет вес, как бледнеет его лицо, как уходит его невероятная физическая сила.
Каждую ночь, просыпаясь от его удушливого кашля, я чувствовала, как ледяной страх сжимает мое сердце. Я знала, что лекарства от этой болезни нет. Я знала, что наше время здесь, в этом горном раю, ограничено. Но именно это осознание делало каждый прожитый нами день бесконечно ценным. Мы не тратили время на пустые ссоры, на обиды. Мы любили друг друга так, словно завтра мир мог рухнуть.
А еще был страх перед Пинкертонами. Мы жили в постоянном ожидании того, что однажды на нашей поляне появятся люди с дробовиками и значками. Артур установил вокруг хижины невидимые ловушки, сигнальные нити с колокольчиками. Наши лошади всегда стояли оседланными, готовые сорваться с места в любую минуту. Оружие всегда было под рукой. Мы были беглецами, и этот факт невозможно было вычеркнуть из нашей реальности.
Иногда, сидя у огня, Артур рассказывал мне о банде. О Датче, о Хозии, о молодом Ленни и о Джоне Марстоне, у которого была жена и маленький сын. В его голосе звучала тоска и чувство вины. Он винил себя за то, что оставил их.
— Я должен был попытаться их спасти, — говорил он, глядя в пламя. — Датч ведет их прямиком в ад, а я просто сбежал.
— Ты не мог спасти тех, кто не хочет спасаться, Артур, — отвечала я, гладя его по волосам. — Датч ослеплен собственной гордыней. Если бы ты остался, ты бы просто сгорел вместе с ним. Ты не спаситель всего мира. Ты человек. И ты имеешь право на свою собственную жизнь.
Я не знала, верил ли он моим словам, но они приносили ему хотя бы временное успокоение. Он засыпал в моих объятиях, и на его измученном лице разглаживались глубокие морщины.
Прошла зима. Самая суровая, самая холодная зима в моей жизни. Снег завалил нашу хижину по самую крышу. Были дни, когда мы не могли выйти на улицу, питаясь лишь сушеным мясом и припасами. Болезнь Артура обострилась от холода, но мы выжили. Мы согревали друг друга, читали друг другу вслух ту единственную книжку стихов, которую я взяла с собой, и говорили о будущем, хотя оба знали, что у нас его почти нет.
Весна пришла в Большую Долину с оглушительным шумом тающих ручьев и пением птиц. Природа оживала, и вместе с ней, казалось, ожил и Артур. Кашель немного отступил, к нему вернулась часть былых сил.
Однажды утром, когда мы сидели на крыльце, попивая кофе и глядя, как первые лучи солнца освещают долину, Артур взял мою руку. Его пальцы были горячими и шершавыми.
— Я не знаю, сколько мне еще отведено, — сказал он тихо, не глядя на меня, а устремив взгляд на горы. — Может, месяц. Может, год. Врач в Сен-Дени говорил, что я умру гораздо быстрее. Но ты… ты дала мне причину дышать дальше. Ты дала мне жизнь, о которой я никогда не смел даже мечтать.
Слезы обожгли мои глаза. Я крепко сжала его руку, поднося ее к губам и целуя каждую мозоль, каждый шрам.
— А ты дал мне свободу, Артур Морган, — прошептала я сквозь слезы, которые не пыталась скрыть. — Ты вырвал меня из мертвой жизни и показал, что значит быть живой. И сколько бы времени у нас ни осталось, я буду с тобой. До самого последнего вздоха.
Я не знаю, как сложится наша судьба. Найдут ли нас агенты Пинкертона, заберет ли болезнь моего Артура раньше времени, или нам суждено прожить еще несколько тихих лет в этой уединенной долине. Но я знаю одно.
Если бы мне предложили вернуться назад в тот дождливый вечер в Сен-Дени, в ту комнату, полную лилий, к шелковому свадебному платью, к безопасности и богатству, зная всё, через что мне придется пройти… Зная холод, голод, страх и боль от того, что человек, которого я люблю, медленно угасает у меня на руках…
Я бы, не задумываясь ни на секунду, снова разорвала свой корсет, надела грязные ботинки и выбежала под дождь.
Потому что там, в особняке, я была лишь красивой вещью, ожидающей своего погребения в золотом гробу. А здесь, в диких горах, рядом с изгнанником и преступником, я стала настоящей. Я стала свободной. И эта свобода, этот свет, который мы разожгли в душах друг друга, стоили каждой пролитой слезы и каждой капли крови на этом жестоком, но невероятно прекрасном пути.
