Великолепный век Серия 48. Утро в Эдирне «Иногда, чтобы обрести мир, нужно пройти через огонь войны. И когда пламя угасает, остаётся только пепел прошлого и семена будущего, которые мы должны взрастить своими руками».
Дорога до Эдирне была долгой и утомительной. Карета двигалась медленно, словно не желая приближать их к месту, где их ждала печальная встреча. Хюррем сидела у окна, и в её руках была зажата роза, которую она сорвала в саду перед отъездом — белая, с каплями росы, напоминающая о нежности и хрупкости всего живого. Она не знала, зачем взяла её. Возможно, чтобы положить на могилу Валиде в знак того, что вражда окончена, и пусть земля будет ей пухом.
Мустафа сидел напротив, и его лицо было напряжённым. Он смотрел в окно и молчал, но Хюррем чувствовала его волнение, которое вибрировало в воздухе, как натянутая струна. Она протянула руку и коснулась его руки, заставляя поднять голову.
— Ты готов к этому? — спросила она тихо.
— Я не знаю, — ответил он, и в его голосе послышалась дрожь. — Я никогда не видел смерти. Я не знаю, что чувствовать.
— Ты можешь чувствовать всё, что хочешь, — сказала она. — Боль, печаль, облегчение. Это нормально. Она была твоей бабушкой, и даже если она ошибалась, она любила тебя.
Мустафа сжал её руку в ответ, и в его глазах блеснули слёзы, которые он пытался сдержать.
— Я не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить её за то, что она сделала, — сказал он. — Но я хочу попрощаться с ней достойно.
— Это самое главное, — ответила Хюррем. — Быть достойным в момент прощания.
Она взяла его за руку, и они сидели так всю оставшуюся дорогу, чувствуя общность, которая рождается только в моменты большой скорби.
Когда они прибыли в Эдирне, старый дворец казался ещё более мрачным, чем в прошлый раз. Стены были покрыты тенью, а воздух пах сыростью и увяданием. Слуги, одетые в чёрное, стояли у ворот, опустив головы. Хюррем вышла из кареты и вдохнула холодный ветер, который доносил запах увядших листьев и земли.
Она вошла в комнату, где лежала Валиде. Тело было накрыто белым покрывалом, и только руки, сложенные на груди, были видны — тонкие, костлявые, с набухшими венами, которые когда-то держали скипетр власти. Хюррем подошла ближе и опустилась на колени рядом с телом. Она смотрела на лицо Валиде, которое теперь было спокойным и безмятежным, лишённым той постоянной напряжённости, которую она носила при жизни. В этом спокойствии было столько тишины, что Хюррем почувствовала, как её собственное дыхание становится ровнее.
— Ты наконец нашла покой, — прошептала она. — Я не прощаю тебя за всё, что ты сделала. Но я отпускаю тебя. Пусть земля будет тебе пухом.
Она положила белую розу на грудь Валиде и поднялась. В этот момент вошёл Мустафа. Он остановился на пороге, и его лицо побелело. Хюррем подошла к нему и взяла его за руку.
— Ты должен попрощаться, — сказала она. — Это нужно тебе.
Мустафа медленно подошёл к телу и опустился на колени. Он долго смотрел на лицо бабушки, и его плечи дрожали. Затем он наклонился и поцеловал её в лоб.
— Прощай, бабушка, — сказал он. — Я буду помнить тебя.
Когда он поднялся, Хюррем сжала его плечо.
— Ты был достоин, — сказала она. — Это главное.
Похороны проходили на небольшом кладбище за городом, под серым небом, которое вот-вот готово было разразиться дождём. Присутствовало всего несколько человек: слуги, старые союзники Валиде и члены семьи. Сулейман, который всё ещё был слаб после болезни, но настоял на том, чтобы присутствовать, стоял у могилы и держал Хюррем за руку. Он был бледен, но его глаза горели твёрдостью и достоинством.
Он произнёс речь, которая заставила всех присутствующих затаить дыхание:
— Моя мать была женщиной сильной и гордой. Она ошибалась, как и все мы. Она любила и ненавидела, боролась и проигрывала. Но она всегда оставалась матерью, которая хотела защитить своих детей. Я не могу сказать, что она была права, но я могу сказать, что она была искренней. Пусть Аллах простит её и дарует ей покой.
Он замолчал, и Хюррем почувствовала, как его рука дрожит в её руке. Она прижалась к нему, и они стояли так, пока гроб не опустили в землю и не засыпали землёй.
Когда церемония закончилась, и все разошлись, Хюррем и Сулейман остались вдвоём у могилы. Небо начало накрапывать дождём, но они не двигались.
— Ты думаешь, она заслужила это? — спросила Хюррем. — Покой?
— Я думаю, что все заслуживают покоя, — ответил он. — Даже враги. Потому что без покоя мы все становимся пленниками своих ошибок.
Она повернулась к нему, и в её глазах блеснули слёзы.
— Я не ненавижу её больше, — сказала она. — Я не хочу ненавидеть.
Он обнял её, и они стояли под дождём, глядя на могилу, где лежала женщина, которая была их врагом, их мучителем, но также и частью их судьбы.
После похорон они вернулись в Стамбул. В карете Сулейман взял её руки в свои и долго смотрел на неё.
— Я хочу поговорить с тобой о будущем, — сказал он. — О нашем будущем и о будущем империи.
Хюррем подняла голову.
— Я слушаю.
— Я думал о том, что будет, когда меня не станет, — начал он, и она попыталась перебить его, но он поднял руку. — Не перебивай. Я должен сказать это. Я хочу, чтобы Мехмед стал наследником. Ты и я знаем, что он достоин этого. Но я также знаю, что Мустафа может чувствовать себя обделённым. Я хочу, чтобы ты пообещала мне: ты сделаешь так, чтобы он оставался рядом и был опорой для Мехмеда. И чтобы он никогда не чувствовал себя лишним.
Хюррем сжала его руки.
— Я обещаю тебе, — сказала она. — Я сделаю всё, чтобы они стали братьями, а не врагами. Мустафа уже показал, что он способен на это. Он изменился.
Сулейман улыбнулся, и в его улыбке была надежда.
— Я знаю, — сказал он. — И я благодарен тебе за это. Ты сделала невозможное. Ты превратила врага в друга.
Она прильнула к нему, и они сидели так, пока карета не въехала в ворота Топкапы.
Вечером, когда они остались одни, Сулейман пригласил Хюррем на веранду, где обычно любил проводить время. Вокруг них стояла тишина, нарушаемая только стрекотом цикад. Хюррем сидела в кресле и смотрела на ночные огни Стамбула, мерцающие вдалеке, и чувствовала, как внутри неё зарождается новое чувство. Она больше не боялась. Она больше не была той рабыней, которая выживала из страха. Она была султаншей, которая строила империю рядом с любимым человеком, и её сердце было полно надежды.
— Ты думаешь, мы сможем изменить этот мир? — спросила она Сулеймана.
— Мы уже меняем его, — ответил он. — Каждый день, каждый час. Мы строим его таким, каким хотим видеть. И мы сделаем его лучше, чем он был до нас.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько света, сколько она не чувствовала уже много лет.
Продолжение следует…
