Великолепный век Серия 46. Полночный гость «Иногда самые коварные ловушки скрываются за самыми искренними словами. Но иногда искренность приходит слишком поздно, чтобы её можно было заподозрить в обмане».
Ночь в Топкапы была тягучей, как патока. Свечи в покоях Хюррем давно догорели, и только одинокий светильник с тремя фитилями отбрасывал на стены дрожащие тени, похожие на пальцы, тянущиеся из мрака. Хюррем сидела у окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу, и смотрела в темноту, где редкие огоньки Стамбула мерцали, как угасающие звёзды. В руках она держала письмо, перехваченное у персидского посла, — то самое, в котором было всего несколько строк, но каждая из них вонзалась в сознание, как игла: «Всё готово. Мы ждём только сигнала. Башня — подходящее место для падения».
Она перечитала эти слова в двадцатый раз, пытаясь угадать, какая башня имеется в виду. Их было множество в этом городе, но она знала, что в большинстве случаев такие намёки указывали на Главную сторожевую башню, которая возвышалась над крепостной стеной. Если враги планировали устроить засаду или покушение именно там, значит, они надеялись застать её врасплох во время какой-то церемонии или прогулки. Она должна была предупредить Сулеймана, но пока улик было недостаточно, чтобы принять меры.
В дверь тихо постучали. Хюррем вздрогнула и обернулась. На пороге стоял Мустафа. Он был одет в тёмно-синий халат, накинутый поверх ночной рубашки, и выглядел бледным, словно не спал несколько ночей подряд.
— Прости, что в такой час, — сказал он, делая шаг вперёд. — Я не мог уснуть. Меня мучает это письмо. Я думаю, что мы должны действовать быстрее.
Хюррем поднялась и жестом пригласила его сесть на низкий диван, застеленный шёлковым покрывалом.
— Я тоже не спала, — призналась она, садясь напротив. — Мысли о заговоре не дают покоя. Но мы не можем действовать опрометчиво. Если мы раскроем карты слишком рано, враги уйдут в тень, и мы никогда не узнаем их истинных намерений.
Мустафа провёл рукой по лицу, и его голос дрогнул:
— Я боюсь, мать. Не за себя — за тебя. Если они узнают, что мы перехватили их письмо, они могут попытаться убить тебя, пока ты ещё не подготовилась.
— Мы подготовимся, — твёрдо сказала Хюррем. — Я уже отдала приказ усилить охрану и проверить всех, кто имеет доступ к покоям султана. Но этого недостаточно. Мне нужно знать, кто стоит за этим заговором. Ты говорил, что слышал разговоры о недовольстве среди пашей. Может быть, они уже нашли того, кто согласится предать нас?
Мустафа задумался, затем достал из-за пояса сложенный лист бумаги.
— Я нашёл это сегодня в комнате одного из писарей, когда тот отлучился. Это черновик письма, адресованного одному из венецианских торговцев. В нём говорится о том, что «птица уже в клетке» и что «охота начнётся с приливом». Я не знаю, что это значит, но мне кажется, что это как-то связано с нашим делом.
Хюррем взяла бумагу и внимательно её изучила. Почерк был уверенным, но нарочито простым, словно человек старался не выдавать себя. Она поднесла лист к свету, пытаясь разглядеть водяные знаки или следы, но ничего не нашла.
— Это может быть и ложным следом, — сказала она, кладя бумагу на стол. — Но и игнорировать его нельзя. Завтра я отправлю День-Агу проверить всех венецианских купцов, которые недавно прибыли в город. А пока нам нужно быть особенно внимательными.
Мустафа кивнул, но его лицо оставалось встревоженным.
— Если они замышляют покушение на тебя, почему они не действуют сейчас? — спросил он. — Зачем ждать сигнала?
— Потому что они хотят, чтобы это выглядело несчастным случаем или чтобы подставить кого-то другого, — ответила Хюррем. — Им нужна чистая репутация. Если я умру в результате заговора, моя смерть не принесёт им выгоды, потому что Сулейман начнёт расследование и рано или поздно найдёт виновных. А если я погибну в результате «неудачного падения» с башни, это будет выглядеть как несчастный случай, и никто не будет искать заговорщиков.
Мустафа вздрогнул.
— Тогда мы должны сделать так, чтобы они не смогли осуществить свой план. Мы должны защитить тебя любой ценой.
Хюррем улыбнулась, и в её улыбке была материнская нежность.
— Спасибо тебе, Мустафа. Ты — моя опора. И я обещаю тебе, что мы найдём их. Мы уничтожим этот заговор прежде, чем он успеет причинить нам вред.
Они ещё некоторое время сидели в тишине, и Хюррем чувствовала, как между ними укрепляется та связь, которой так не хватало все эти годы. Наконец Мустафа поднялся и направился к выходу, но на пороге обернулся:
— Если тебе что-то понадобится, ты знаешь, где меня найти. Даже среди ночи.
— Знаю, — ответила она. — Спи спокойно, сын.
Когда дверь за ним закрылась, Хюррем снова подошла к столу и взяла письмо, перехваченное у посла. Она смотрела на него долго, и вдруг в её сознании вспыхнула догадка: а что, если персидский посол не был главным злодеем? Что, если он всего лишь пешка, а настоящий заговорщик скрывается среди тех, кто ближе всех к трону? Она решила, что на следующее утро начнёт расследование с чистого листа, перепроверив всех, кто имел доступ к тайным каналам связи.
Едва первые лучи солнца проникли сквозь занавески, как дверь покоев распахнулась, и вбежала Нигяр. Она была бледна, и в её руках был небольшой свиток, перевязанный чёрной нитью.
— Госпожа! — воскликнула она, задыхаясь. — Мне только что передали это от одного из слуг Валиде. Он сказал, что это срочно и что ответ должен быть дан сегодня же.
Хюррем взяла свиток, развернула его и начала читать. С каждой строкой её лицо становилось всё более напряжённым, а затем на нём отразилась смесь удивления и сомнения. В письме было написано:
«Я умираю, Хюррем. Моя жизнь угасает, и я не хочу уходить, не примирившись с тобой. Я знаю, что была слепа и жестока. Я знаю, что причинила тебе много боли. Но в эти последние дни я поняла, что ты всегда хотела лишь мира и счастья для моего сына и внуков. Прости меня, Хюррем. Прости меня за всё. Я хочу видеть тебя перед тем, как уйду. Приезжай в Эдирне, но будь осторожна: враги следят за тобой. Если ты согласишься, я вышлю тебе проводника, который проведёт тебя через потайные тропы. Твоя свекровь, которая теперь раскаивается. Валиде».
Хюррем перечитала письмо дважды. Её сердце билось быстрее обычного. Она не могла поверить, что Валиде, которая ненавидела её с самого первого дня, вдруг просит прощения. Но почерк был подлинным — она знала его, потому что видела много писем, написанных рукой Валиде. И слова звучали искренне, хотя и отчаянно.
Она подняла глаза на Нигяр.
— Гонец ждёт ответа?
— Да, госпожа. Он у задних ворот. Он сказал, что если вы решите ехать, он проведёт вас тайным путём, чтобы никто не узнал о вашем отъезде.
Хюррем задумалась. Это могла быть ловушка. Валиде была слишком хитра, чтобы вот так просто сдаться. Но что, если она действительно умирает? Что, если это последний шанс положить конец их многолетней войне? Она чувствовала, как внутри неё борются сомнения и надежда.
— Я поеду, — сказала она наконец. — Но не одна и не тайно. Я выеду через главные ворота, с охраной. Если Валиде действительно хочет примирения, она не будет против.
Нигяр испуганно взглянула на неё.
— Госпожа, это может быть опасно! Если враги узнают, что вы уезжаете, они могут напасть!
— Я знаю, — ответила Хюррем. — Но я не могу сидеть сложа руки, когда у меня есть шанс закончить эту войну. Приготовь карету и отряд янычаров. Мы выедем через час.
Она оделась в тёмно-серое шерстяное платье, поверх накинула плащ с капюшоном и пристегнула к поясу кинжал, который когда-то подарил ей Сулейман. Затем она вышла в коридор, где её уже ждал Мустафа. Он выглядел встревоженным, но решительным.
— Я слышал, что ты уезжаешь в Эдирне, — сказал он. — Я хочу поехать с тобой.
— Нет, — твердо ответила она. — Ты должен остаться здесь и охранять отца. Если что-то случится в моё отсутствие, ты должен быть его опорой. Это важнее, чем ехать со мной.
Мустафа сжал кулаки, но кивнул.
— Будь осторожна, мать. Я буду молиться за тебя.
Она улыбнулась и коснулась его плеча.
— Я вернусь. Обещаю.
Карета ждала у главных ворот. День-Ага, который вызвался сопровождать её лично, стоял рядом с десятком янычаров. Он был в полном боевом облачении, его лицо было спокойным, но глаза внимательно осматривали окрестности.
— Госпожа, мы готовы, — сказал он.
— В путь, — приказала она, садясь в карету.
Когда они выехали из ворот Топкапы, Хюррем оглянулась на удаляющиеся стены дворца. Она чувствовала, что оставляет позади не только город, но и часть своей жизни. Впереди её ждала неизвестность, и она не знала, будет ли это примирение или смертельная ловушка.
Первый день пути прошёл спокойно. Карета двигалась по извилистой дороге, окружённой холмами и редкими деревушками. Хюррем изредка выглядывала в окно, но в основном сидела, закрыв глаза, и обдумывала предстоящую встречу. Она знала, что Валиде никогда не была искренней, но эта мысль не давала ей покоя: а что, если на этот раз всё по-другому? Что, если она действительно умирает и хочет облегчить душу? Она не могла позволить себе поверить этому, но и не могла игнорировать возможность.
На второй день, когда карета въехала в узкое ущелье, окружённое высокими скалами, День-Ага подъехал к окну и тихо сказал:
— Госпожа, мне кажется, за нами следят. Я несколько раз видел всадников вдалеке, но они не приближаются.
Хюррем насторожилась.
— Возможно, они ждут удобного момента. Усильте охрану и будьте готовы к любой неожиданности.
День-Ага кивнул и отъехал. Хюррем положила руку на кинжал и приготовилась к худшему. И худшее не заставило себя ждать.
Внезапно из-за скал выскочили всадники — около пятнадцати человек, в чёрных плащах, с лицами, скрытыми под капюшонами. Они набросились на караван с дикими криками, и янычары мгновенно вступили в бой. Снаружи раздался звон клинков, ржание лошадей и крики людей.
Хюррем пригнулась, стараясь не высовываться. Она слышала, как День-Ага отдаёт приказы, как его голос перекрывает шум битвы. Но вдруг дверь кареты распахнулась, и один из нападавших попытался втащить её наружу. Хюррем не растерялась — она выхватила кинжал и нанесла удар, но разбойник оказался проворнее и перехватил её руку. Они боролись несколько мгновений, и Хюррем уже чувствовала, что силы покидают её, как вдруг нападавший закричал и выпустил её из рук — в его спину вонзилась стрела, выпущенная янычаром. Он рухнул на землю, и Хюррем захлопнула дверцу.
Когда битва стихла, День-Ага подъехал к карете, его лицо было в крови, но он улыбался.
— Госпожа, мы отбили нападение. У нас двое раненых, но живых. Мы захватили одного из нападавших. Он говорит, что его наняли неизвестные, но он готов говорить, если мы пощадим его.
Хюррем вышла из кареты и подошла к пленнику. Он стоял на коленях, и его лицо было искажено страхом.
— Кто тебя послал? — спросила она, и её голос прозвучал ледяным металлом.
Пленник заколебался, затем выпалил:
— Я не знаю его имени. Он был в маске. Он сказал, что я должен убить женщину в карете и подбросить её тело в ущелье, чтобы всё выглядело как несчастный случай.
— Как он выглядел? — продолжала допрос Хюррем.
— Высокий, с хриплым голосом. Он говорил с лёгким акцентом — может быть, итальянским. Он заплатил золотом и сказал, что если я провалю задание, то убьют мою семью.
Хюррем задумалась. Итальянский акцент — значит, возможно, венецианцы, которые всё ещё помнили старые обиды. Но не исключено, что это был кто-то из своих, кто специально нанял иностранцев, чтобы замести следы.
— День-Ага, — сказала она, — возьми его с собой. Мы продолжим путь.
Они прибыли в Эдирне на следующий день. Старый дворец встретил их запустением: пыль на дорожках, грязные стёкла и печальные слуги, которые опускали глаза при виде Хюррем. Она прошла через мрачные коридоры в комнату, где лежала Валиде.
Она вошла в комнату, залитую серым светом дня. Валиде лежала на высокой кровати с балдахином. Она была одета в простую белую рубаху, и её лицо было бледным и осунувшимся. Но глаза её, когда она увидела Хюррем, блеснули тем же огнём, который Хюррем знала так хорошо.
— Ты приехала, — сказала Валиде слабым голосом. — Я не думала, что ты решишься.
— Я не могла упустить шанс попрощаться, — ответила Хюррем, останавливаясь в ногах кровати. — Но скажи мне, Валиде: засада в ущелье — это был твой план?
Валиде вздохнула и закрыла глаза на мгновение.
— Нет, — сказала она. — Я действительно умираю. Мои дни сочтены. Но я не хочу уходить с ложью на устах. Я не подстраивала засаду. Кто-то другой хочет твоей смерти, и, возможно, этот кто-то знал, что ты поедешь ко мне. Возможно, он использовал моё имя, чтобы заманить тебя в ловушку.
Хюррем подошла ближе и села на стул рядом с кроватью. Она чувствовала, что Валиде говорит правду, но ей было трудно поверить, что женщина, которая столько лет её ненавидела, вдруг стала искренней.
— Зачем ты просила меня приехать? — спросила она. — Если не для того, чтобы убить меня, то зачем?
Валиде протянула к ней дрожащую руку.
— Я хочу попросить у тебя прощения, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты знала: я была не права. Ты действительно любишь моего сына и моих внуков. Ты была лучшей матерью для них, чем я когда-либо могла быть. Я прошу тебя простить меня и позаботиться о Мустафе. Я хочу, чтобы он вырос в мире и знал, что его бабушка, как бы она ни ошибалась, любила его.
Хюррем смотрела на неё, и слёзы навернулись на глаза. Она взяла руку Валиде и сжала её.
— Я не могу обещать, что забуду всё, что было, — сказала она. — Но я могу обещать, что не позволю твоей ненависти влиять на будущее наших детей. Мустафа будет в безопасности. Я обещаю тебе.
Валиде улыбнулась, и в её глазах блеснули слёзы.
— Спасибо тебе, Хюррем. Теперь я могу умереть спокойно.
Они сидели в тишине, и Хюррем чувствовала, как тяжесть, которую она носила в себе все эти годы, начинает уходить. Война была окончена.
Но когда она вышла из комнаты, её встретил День-Ага с обеспокоенным лицом.
— Госпожа, — сказал он. — Мы нашли у одного из слуг Валиде письмо, которое он не успел отправить. Оно адресовано человеку в Стамбуле — тому самому, кто, возможно, организовал засаду. В нём говорится о том, что план провалился, но они готовят новый удар — на этот раз во время следующего собрания дивана.
Хюррем замерла. Враг был ближе, чем она думала. И война продолжалась.
Продолжение следует…
