Великолепный век Серия 36. Вечер на двоих «Когда жизнь дарит тебе тишину, заполни её музыкой. Когда она дарит тебе грусть, подари ей улыбку. А когда она дарит тебе любовь — держись за неё, пока можешь».
Следующие несколько дней Хюррем ходила с одной мыслью, которая не давала ей покоя. Она не могла смотреть, как Сулейман уходит в свои размышления, как его глаза, такие живые и горячие когда-то, теперь порой гаснут без видимой причины. Война и годы, казалось, оставили на нём свой след — невидимый, но ощутимый. И Хюррем решила, что не позволит этому следу стать глубже. Она должна была вернуть ему свет, даже если для этого ей придётся вытаскивать его из мрака насильно.
Она долго думала, как это сделать. Не просто разговором — слова уже не помогали. Нужно было что-то иное, что-то, что пробудит в нём забытое ощущение жизни. И однажды утром, глядя на цветущий дворик за своими окнами, она поняла: музыка и поэзия. То, что когда-то объединило их в первую ночь, когда она читала ему стихи Руми в библиотеке, и он смотрел на неё так, будто видел впервые.
Она призвала День-Агу и начала планировать вечер. Она хотела, чтобы всё было просто, без показной роскоши — только старый платан, горсть факелов, ароматные травы и тихая музыка. И чтобы рядом были те, кто дорог Сулейману: Мустафа, маленький Мехмед, несколько старых друзей, которым он доверял. Она знала, что чем меньше будет пышности, тем глубже это затронет его душу.
— Мы посадим музыкантов на ковры у фонтана, — сказала она День-Аге. — Пусть играют то, что он любит. Старые османские мелодии и персидские песни. И чтобы непременно был лезвинкарь с мёдом и восточными сладостями.
День-Ага поклонился и ушёл выполнять приказания. А Хюррем отправилась к Мустафе. Она застала его в библиотеке, где он читал свитки о военном искусстве. Мальчик поднял на неё настороженный взгляд, но в нём больше не было той ледяной злобы.
— Я хочу пригласить тебя на вечер сегодня, — сказала она. — Без политики. Без разговоров о власти. Просто поужинать, послушать музыку, побыть вместе.
Мустафа удивился. Он не ожидал, что Хюррем будет звать его на семейное торжество.
— Зачем? — спросил он просто.
— Твой отец устал, — ответила она так же прямо. — Он больше не улыбается, как раньше. Я хочу вернуть ему улыбку. И я думаю, что ты сможешь помочь мне в этом.
Мустафа помолчал. Затем кивнул.
— Хорошо. Я приду.
Вечер опустился на Топкапы мягко и бархатисто, как шёлк. Внутренний дворик преобразился: вдоль стен горели факелы, их дрожащий свет играл на мраморных колоннах, а между ними были развешены гирлянды из жасмина и лаванды. На коврах, разостланных прямо на траве, лежали подушки, а на низких столиках дымились блюда с фруктами, пловом и сладостями. Фонтан тихо журчал, его воды поблёскивали в свете огней.
Сулейман спустился во двор чуть позже, и, увидев это, остановился. Он обвёл взглядом уютное убранство, музыкантов с лютнями и барабанами, аромат мёда и трав, и на его лице появилась та лёгкая, почти юношеская улыбка, которой Хюррем не видела так давно.
— Ты сотворила чудо, — сказал он, поворачиваясь к ней.
— Я сотворила вечер, — ответила она, беря его под руку. — Остальное сделают звёзды и музыка.
Они прошли к центру двора, где уже сидели гости. Мустафа, смышлёный и серьёзный, уже устроился на подушке рядом с маленьким Мехмедом, которого няня принесла на руках. Мальчик тянулся к брату, и Мустафа позволил ему ухватиться за его палец. Хюррем заметила этот жест и почувствовала, как внутри разливается надежда.
Музыканты заиграли. Первой была старая османская мелодия, грустная и тягучая, как песня о море. Затем сменилась более живой персидской пьесой, и Сулейман закивал в такт.
— Я соскучился по этому, — сказал он, садясь на подушку и беря в руки чашу с шербетом. — По музыке, по тишине, которая не тяготит, а успокаивает.
— Ты слишком много думаешь, — сказала Хюррем, садясь рядом. — Позволь себе сегодня не думать.
Он улыбнулся и поднял чашу.
— Я пью за тебя, Хюррем. За то, что ты есть.
Они пили, ели, слушали музыку. Мустафа тоже включился в общий разговор, и Хюррем с удивлением заметила, что он не прячет взгляд, а даже позволяет себе шутить с отцом. Маленький Мехмед заснул у няни на руках, и Хюррем смотрела на эту картину — трое мужчин её жизни, сидящих вместе под звёздами, — и сердце её наполнялось таким теплом, что она почти не чувствовала прохлады вечера.
Когда музыканты заиграли особенно лёгкую и зажигательную мелодию, Сулейман встал и протянул руку Хюррем.
— Потанцуем?
— Ты ведь помнишь, что ты наступаешь мне на ноги? — усмехнулась она.
— Тогда я буду смотреть только на тебя, — ответил он, — чтобы не ошибаться.
Они закружились в медленном танце, прямо на траве, между подушками и коврами. Гости не сводили с них глаз, а луна светила так ярко, будто хотела осветить каждое их движение. Они двигались в ритме лютни, и Хюррем чувствовала, как он держит её чуть крепче, чем раньше, будто боялся, что она исчезнет.
— Ты снова улыбаешься, — сказала она, когда мелодия затихла.
— Благодаря тебе, — ответил он. — Ты заставляешь меня чувствовать, что я жив. Ты напомнила мне, что жизнь не только из битв и забот.
Она прижалась к нему и прошептала:
— Я и не хочу, чтобы ты помнил о битвах сегодня. Сегодня — только мы и этот вечер.
Он поцеловал её в висок, и она почувствовала тепло его губ.
Когда гости разошлись и даже музыканты убрали свои инструменты, они остались вдвоём у фонтана. Огонь догорал в факелах, и тишина стала густой, как мёд.
— Этот вечер был подарком, — сказал Сулейман, обнимая её за плечи. — Ты вернула мне то, что я уже начал забывать.
— Что же?
— Желание жить не ради долга, а ради счастья.
Хюррем повернулась к нему и взяла его лицо в свои ладони.
— Тогда живи, — сказала она. — Не думай о том, что будет через десять лет. Думай о том, что мы есть сейчас. Мы есть здесь. Мы вместе. Этого достаточно.
Он накрыл её руки своими и улыбнулся.
— Спасибо, что ты есть.
Они сидели молча, глядя на догорающие огни, и в этот момент Хюррем поняла, что не может остановить время. Но она может сделать так, чтобы каждый день, который им отпущен, был наполнен любовью. И этого достаточно.
Продолжение следует…
