На исходе января сорок пятого года Восточная Пруссия напоминала растревоженный улей, в который вонзили раскалённый железный прут. Сотни тысяч людей — гражданских и военных, беженцев и гарнизонных солдат, раненых и дезертиров — метались по запорошённым дорогам между Кёнигсбергом, Эльбингом, Хайлигенбайлем и Пиллау. С запада и востока, сжимая кольцо, наступали советские фронты. В блиндажах и подвалах, на хуторах и станциях ещё жили надеждой на чудо, но чудо отступало вместе с линией фронта.
Гауптман Эрих фон Бредов понимал это отчётливее многих. Тридцатичетырёхлетний офицер, воевавший с первого дня польской кампании, давно перестал верить в победные реляции Берлинского радио. Его батальон — точнее, то, что от него осталось, — занимал позиции юго-западнее Кёнигсберга, прикрывая один из многочисленных опорных пунктов, обозначенных на штабных картах как «крепость». На деле это была деревня с кирхой, несколькими каменными амбарами и полузамёрзшим прудом. Три противотанковые пушки, два пулемётных расчёта, рота пехоты, в которой насчитывалось едва ли шестьдесят активных штыков. Остальные — раненые, обмороженные, контуженные. И всё же приказ был однозначен: удерживать рубеж до последнего патрона.
В то утро, когда началось всё, фон Бредов стоял у окна второго этажа кирхи и смотрел на восток. Горизонт был серым, тяжёлым, будто набрякшим от скорого снегопада. Где-то там, в двадцати километрах, уже гремела артиллерийская канонада — глухо, непрерывно, словно далёкий прибой. Он знал, что означает этот гул: войска 3-го Белорусского фронта начали прорыв к заливу Фришес-Хафф. Если им удастся отрезать Кёнигсберг от порта Пиллау, вся группировка в Восточной Пруссии окажется в котле. И тогда — конец.
— Господин гауптман, — позвал снизу фельдфебель Краузе, старый служака с лицом, изрезанным морщинами, как кора старого дуба. — Связной из дивизии. Говорит, русские прорвались у Прейсиш-Эйлау.
Фон Бредов медленно спустился по скрипучей деревянной лестнице. В сумраке кирхи пахло сыростью, порохом и чем-то неуловимо церковным — воском, ладаном, памятью о мирных воскресных службах. Связной, совсем молодой лейтенант с замотанной бинтом головой, сидел на скамье, сжимая в руках планшет. Он поднялся, вытянулся, но пошатнулся — видно было, что держится из последних сил.
— Докладывайте, — коротко бросил фон Бредов.
— Дивизия отходит к Хайлигенбайлю. Приказано удерживать занимаемый рубеж до исхода суток. Затем — планомерный отход в направлении Пиллау. Но, господин гауптман, — лейтенант замялся, — русские уже обходят нас с юга. Их танки видели в трёх километрах от перекрёстка дорог.
Фон Бредов ничего не ответил. Он развернул карту, лежавшую на импровизированном столе из церковной скамьи, и долго смотрел на пересечения дорог, на синие линии своих позиций, на красные стрелы предполагаемого наступления противника. Всё сходилось. Удерживать деревню дольше суток не имело смысла, но и отходить раньше времени означало подставить фланг отступающим колоннам. А там — беженцы, обозы, лазареты. Женщины, дети, старики.
— Передайте в штаб: рубеж удержим до темноты. В двадцать два ноль-ноль начинаем отход, если не поступит иных распоряжений.
Лейтенант козырнул, развернулся и вышел в метель, которая начинала усиливаться. Фон Бредов остался один. Он подошёл к алтарю, где на каменном полу лежали сваленные в кучу церковные облачения — священник бежал ещё в октябре, когда фронт впервые приблизился к границам провинции. На стене висел деревянный крест, потемневший от времени. Гауптман не был религиозен. Он был сыном прусского учителя, человеком долга и порядка. Но в последние месяцы он всё чаще ловил себя на мысли, что война давно перестала быть тем, чем её называли в офицерских училищах. Это была не битва за отечество, не защита родной земли. Это была гигантская мясорубка, перемалывавшая всех без разбора.
День прошёл в тревожном ожидании. К полудню метель утихла, небо прояснилось, и над заснеженными полями появилась советская авиация. Штурмовики Ил-2 волнами проходили над дорогами, расстреливая колонны беженцев и военных. Зенитный огонь был редким и неточным — боеприпасы берегли для наземного боя. К вечеру со стороны юга донёсся лязг гусениц. Это были не разрозненные группы, а полноценные танковые части. Фон Бредов понял: дождаться темноты не удастся.
Он собрал командиров рот в подвале кирхи. Трое лейтенантов, два фельдфебеля, санитарный унтер-офицер. Лица у всех серые, глаза пустые. В свете керосиновой лампы они походили на персонажей старинной гравюры — живых мертвецов, ожидающих своего часа.
— Начинаем отход немедленно, — сказал фон Бредов, не повышая голоса. — Первая рота прикрывает. Пулемёты остаются до двадцати ноль-ноль. Затем уничтожить орудия, подорвать склады. Раненых — на подводы. Идём на Пиллау, но не по основному шоссе: оно уже перерезано. Пойдём через лес, мимо озера Виштынец.
Никто не возразил. Все понимали, что приказ нарушен, но умирать за деревню, из которой уже бежали все жители, не хотелось никому. Война вступала в ту стадию, когда инстинкт самосохранения пересиливал устав.
Выступили в сумерках. Колонна — три грузовика с ранеными, несколько подвод с боеприпасами и продовольствием, около восьмидесяти бойцов — растянулась по заснеженной лесной дороге. Снег поскрипывал под колёсами и сапогами. Где-то позади, уже совсем близко, вспыхивали зарницы артиллерийских разрывов. Горела деревня, которую они оставили. Горела кирха с деревянным крестом.
Шли всю ночь. Дорога была забита отступающими: военными и гражданскими, пешими и на повозках. Люди брели молча, закутавшись в платки и одеяла, толкая перед собой детские коляски с пожитками. Кто-то вёз на санях старуху-мать. Кто-то нёс на руках грудного ребёнка. Мороз крепчал, к утру пошёл редкий колючий снег. Фон Бредов шёл в голове колонны, рядом с фельдфебелем Краузе. Тот молчал, лишь изредка сплёвывал и поправлял ремень винтовки. Оба знали, что Пиллау — это призрачная надежда. Порт обстреливался с суши, а гавань была забита судами, которые не успевали вывозить людей. Но других путей не оставалось.
К полудню наткнулись на брошенный обоз. Сотни повозок стояли в снегу, будто скелеты доисторических животных. Лошади лежали, убитые осколками, замерзали в неестественных позах. В некоторых повозках ещё сидели люди — замёрзшие насмерть беженцы. Фон Бредов приказал не останавливаться. Некоторым бойцам стало дурно, но он не позволил задерживаться. Ветер доносил с востока гул артиллерии, и это был не отдалённый фон, а явственный шум боя. Фронт догонял.
На второй день пути вышли к заливу. Вдали, сквозь морозную дымку, угадывались тёмные силуэты кораблей. Над водой стоял непрерывный гул — работали паромы, катера, баржи. У причалов Пиллау и на подходе к нему столпились десятки тысяч людей. Восточная Пруссия сжималась до размеров последнего порта, и весь этот человеческий поток стремился к одному узкому проходу — к воде.
Город был переполнен. Ещё осенью Пиллау являлся тихим курортным местечком с аккуратными виллами, набережной и маяком. Теперь он походил на цыганский табор, разросшийся до масштабов катастрофы. Военные регулировщики с красными флажками пытались наводить порядок, но толпа подчинялась только инстинкту. Слухи распространялись мгновенно: то один, то другой транспорт подвергался атаке с воздуха; то говорили, что прорван фронт у Хайлигенбайля; то — что русские вышли к косе Фрише-Нерунг и отрезали путь на Данциг.
Батальон фон Бредова разместили в полуразрушенном пакгаузе недалеко от гавани. Раненых передали в переполненный лазарет, но мест не было, и многих оставили лежать прямо на полу, на соломе. Санитары сбивались с ног. Хирург, пожилой майор медицинской службы с дрожащими руками, оперировал без перерыва почти двое суток. В воздухе стоял тошнотворный запах гангрены и хлорки.
Фон Бредов вышел на набережную. Над заливом висела ледяная мгла. В порту горели склады — советская артиллерия била по причалам. Несколько судов стояли с креном, полузатопленные. Но главное — люди. Они были повсюду: сидели на чемоданах, лежали на земле, закутавшись в одеяла, стояли в длинных очередях к трапам. Многие жались к стенам зданий, спасаясь от ледяного ветра. Дети плакали. Женщины кричали. Мужчины, в основном старики и инвалиды, молчали, глядя в замёрзшую воду.
К гауптману подошёл военный комендант порта — полный майор с серым обветренным лицом. Он козырнул без особого рвения:
— Ваше подразделение завтра грузится на «Балтику». Транспорт идёт на Копенгаген. Список — сорок человек. Остальных — на косу.
— Остальных? — переспросил фон Бредов. — У меня восемьдесят бойцов и двенадцать подвод с ранеными.
— Ну, значит, половина останется здесь. Или пойдёт пешим порядком на Нойтиф. Там формируются новые оборонительные рубежи. Коса Фрише-Нерунг — последняя линия обороны. Туда отступают все, кто не попал на транспорт.
Гауптман посмотрел на майора долгим взглядом, но ничего не сказал. Он знал, что такое коса Фрише-Нерунг. Узкая полоска земли между заливом и Балтийским морем, забитая людьми, как барак для узников. Дорога смерти. Кто не успел на корабль, тот шёл туда — под артиллерийский огонь, под авианалёты, без еды и тепла.
Ночью порт горел. Советские бомбардировщики прилетели тремя волнами. Зенитки били отчаянно, но малоэффективно. Одна из бомб разорвалась недалеко от пакгауза, где спали бойцы фон Бредова. Погибли двое. Ещё шестерых ранило осколками. Утром, когда дым рассеялся, гауптман вышел на улицу и увидел то, что осталось от набережной: развороченные трапы, опрокинутые повозки, тела.
— Погрузка отменяется? — спросил он у коменданта, который стоял у стены портовой конторы, глядя на дымящиеся развалины.
— «Балтика» потоплена, — глухо ответил майор. — Прямое попадание. Теперь все идут на косу. Или остаются здесь. Но здесь — смерть. Русские наступают с двух сторон.
Фон Бредов вернулся в пакгауз. Собрал людей. Вышел вперёд, встал под тусклым фонарём. Солдаты смотрели на него с тоской и надеждой. Он обвёл их взглядом — обмороженных, усталых, перевязанных окровавленными бинтами. Кто-то ещё совсем мальчишка, но глаза — стариковские.
— Слушайте меня, — начал он. — Транспортов больше не будет. Кёнигсберг окружён. Пиллау продержится ещё, может быть, несколько дней. Путь на запад один — через косу. Но это не дорога, это тропа среди льда и огня. Кто хочет остаться и сдаться — я не стану удерживать. Война проиграна, и каждый понимает это не хуже меня.
В пакгаузе повисла тишина. Только где-то наверху скрипела под ветром сорванная ставня.
— Я пойду с вами, господин гауптман, — сказал фельдфебель Краузе, выступив на шаг. — Куда прикажете.
За ним вышли ещё несколько. Потом ещё. В конце концов, остались все. И тогда фон Бредов кивнул, сглотнув ком в горле:
— Выходим через час. С собой — только оружие, тёплую одежду и сухой паёк на два дня. Остальное — раздать беженцам.
Собрались быстро. Раздали консервы, сахар, табак — всё, что осталось в обозе. Гражданские брали молча, с какой-то отрешённой покорностью. Одна женщина, совсем ещё молодая, с младенцем на руках, подошла к гауптману и спросила, умирая от страха:
— Вы не возьмёте нас с собой?
— Мы не можем, — ответил он. — Коса под огнём. С ребёнком не пройдёте. Оставайтесь здесь. Может быть, кого-то из вас эвакуируют. Говорят, из порта ещё уходят рыбацкие баркасы.
Она не заплакала. Просто постояла, глядя на него высохшими глазами, и пошла обратно в толпу, прижимая к груди младенца. Фон Бредов почувствовал, как что-то внутри него обрывается — навсегда, необратимо. Он знал, что соврал. Никакие баркасы не придут.
Поход на косу Фрише-Нерунг начался утром. Мороз стоял под двадцать градусов, но ветер был терпимым. Колонна батальона двигалась по обледенелой дороге, обходя воронки и брошенную технику. С обеих сторон — замёрзший залив и тёмная полоса Балтийского моря. Впереди, насколько хватало глаз, тянулась вереница людей. Сотни. Тысячи. Они шли молча, как призраки, и только снег скрипел под ногами.
К вечеру началась артиллерийская канонада. Советские батареи били по косе с двух сторон — с материка и, по слухам, с полуострова Замланд. Снаряды падали не прицельно, а по площадям, но потери были страшные. Коса представляла собой открытую местность, где негде укрыться. Люди падали и не поднимались. Идущие сзади перешагивали через них, не останавливаясь. Остановиться значило замёрзнуть.
Батальон фон Бредова шёл четвёртые сутки. Ноги у всех были стёрты в кровь, обморожения — почти у каждого. Фельдфебель Краузе уже не мог идти сам: двое солдат тянули его под руки. Старый воин молчал, лишь изредка скрипел зубами. К концу пятого дня он умер — тихо, на привале, под деревом. Фон Бредов собственноручно снял с него жетон, положил в карман шинели. Хоронить было нечем: земля промёрзла на метр. Просто оставили у дороги, укрыв плащ-палаткой.
На шестые сутки они достигли Нойтифа. Это был небольшой рыбацкий посёлок, превращённый в гигантский лагерь. Здесь формировались сводные отряды для обороны узкого участка косы. Фон Бредов получил приказ занять позиции на дюнах, в километре южнее посёлка. Его батальон, вернее то, что от него осталось, — двадцать семь человек — окопался в мёрзлом песке. Орудий не было. Только гранаты, винтовки и два ручных пулемёта. Патронов — на час боя.
Атака началась утром. Советские части, поддержанные танками, попытались прорваться по косе к Нойтифу. Завязался отчаянный бой. Немцы отбивались с упорством обречённых. Фон Бредов, сам лёгший за пулемёт, стрелял по наступающим цепям. Рядом падали его солдаты. Кто-то кричал, кто-то молча, с удивлением, оседал в снег. Танк подорвался на мине, за ним второй. Атака захлебнулась. Русские откатились, чтобы перегруппироваться.
В короткой передышке гауптман обошёл позиции. Из двадцати семи бойцов в живых осталось одиннадцать, из них четверо раненых. Он присел на ящик из-под патронов, стянул перчатку, посмотрел на свою правую руку. Пальцы не сгибались. Обморожение третьей степени. Он знал, что если доживёт до эвакуации, руку придётся ампутировать. Но доживёт ли — вот в чём вопрос.
Через час началась вторая атака. На этот раз без танков — одна пехота, густая цепь, поддержанная миномётным огнём. Фон Бредов поднял своих людей в контратаку. Это было безумием, чистым самоубийством, но он понимал, что терять уже нечего. Они выскочили из траншей с криком, чего не делали уже давно, и бросились навстречу. Русские, ожидавшие пассивной обороны, дрогнули. Завязался рукопашный бой. Всё смешалось: свои и чужие, живые и мёртвые, снег и кровь.
В какой-то момент фон Бредов упал. Пуля перебила левую ключицу, вторая задела рёбра. Он лежал на спине и смотрел в серое зимнее небо. Грохот боя постепенно удалялся, голоса становились глуше, как будто он погружался под воду. Перед глазами проносились обрывки воспоминаний: жена, с которой он простился на вокзале в Инстербурге ещё в августе; сын, подаривший ему на день рождения самодельный бинокль; отец, погибший под Танненбергом ещё в четырнадцатом; кирха с деревянным крестом; замёрзший обоз; женщина с младенцем; фельдфебель Краузе, умирающий молча, как подобает старому прусскому солдату.
Он не узнал, что стало с батальоном. Не увидел, как русские санитары подобрали его на поле боя и доставили в полевой госпиталь. Он пришёл в себя через несколько дней, слабый, измученный, но живой. Над ним — белый потолок палатки, рядом — такие же раненые, русские и немцы, лежавшие вперемешку. Врач, немолодой человек с усталыми глазами, сказал:
— Вам повезло. Ключица срастётся. Рёбра тоже. Но рука… правой кисти больше нет. Ампутировали.
Фон Бредов молчал. Потом отвернулся к стене. Он думал не о руке. Он думал о том, что всё кончено. Восточная Пруссия осталась там, за колючей проволокой лагеря для военнопленных. Кёнигсберг пал в апреле. Пиллау — в конце апреля. Коса Фрише-Нерунг была оставлена в первые дни мая. Война для него закончилась не капитуляцией и не победой. Она закончилась тишиной, в которой не было ни славы, ни позора, ни надежды — только бесконечная, ледяная пустота.
Прошли годы. Фон Бредов вернулся в Западную Германию, стал школьным учителем географии. Никогда не рассказывал о войне. Только один раз, в конце шестидесятых, на школьном вечере, когда ученики спросили его о старых временах, он обвёл взглядом класс, долго молчал, а потом тихо произнёс:
— Дети, запомните: нет такой земли, ради которой стоит убивать. И нет такой победы, которая вернёт мёртвых.
Прозвенел звонок. Ученики вышли из класса. Учитель остался один, глядя в окно на весенний гамбургский дождь, и в стёклах, как в замёрзшей воде залива…
