Воздух в таверне «Доля ангелов» был густым от запаха жареного мяса, дубовых бочек и переспелых яблок. Венти, как всегда, сидел на высоком барном стуле, закинув ногу на ногу, и перебирал струны своей верной лиры. Его звонкий, беззаботный голос выводил веселую балладу о незадачливом рыцаре и хитрой лисе, собирая вокруг себя толпу захмелевших посетителей. Монеты звенели, падая в его перевернутый берет, а Дилюк за барной стойкой лишь тяжело вздыхал, протирая стаканы с таким ожесточением, словно пытался стереть с них саму концепцию бардов.
Всё было как всегда. Идеально, шумно, свободно. Мондштадт жил своей привычной, размеренной жизнью, купаясь в лучах заходящего солнца.
Но затем струна на лире лопнула.
Звук был тихим, но для Венти он прозвучал как удар погребального колокола. Бард замер. Веселая улыбка медленно сползла с его лица, уступая место выражению глубокой, древней тревоги, которую никто в таверне никогда у него не видел. За долю секунды до того, как это почувствовали смертные, божество ветра ощутило, как изменилось давление.
Воздух за стенами таверны перестал быть легким и живым. Он стал вязким, холодным и мертвым.
— Эй, бард, чего замолчал? — пьяно икнул один из наемников, стукнув кружкой по столу. — Играй дальше!
Но Венти уже не слышал его. Он мягко соскользнул со стула, оставив на барной стойке недопитое вино — поступок, немыслимый для городского пьянчужки, — и, не сказав ни слова, бросился к выходу. Дилюк нахмурился, его рука инстинктивно скользнула под стойку, где лежал его двуручный меч. Когда Мастер Дилюк увидел глаза барда в момент его ухода, в них не было ни капли хмеля. Там сиял холодный, пронзительный бирюзовый свет.
Как только Венти распахнул тяжелые дубовые двери таверны, на Мондштадт обрушилась тьма.
Это не была обычная гроза. Небо не потемнело от дождевых туч. Оно просто раскололось. Из-за горизонта, со стороны Логова Ужаса Бури, расползалась фиолетово-черная мгла, поглощая закатное солнце. Небесный свод покрылся пульсирующими, багровыми трещинами, из которых вырывались беззвучные вспышки неестественных молний.
Ветер, который всегда был верным другом и защитником этого города, сошел с ума. Он превратился в ревущего монстра, срывающего черепицу с крыш, ломающего вековые деревья и швыряющего людей на брусчатку. В этом ветре не было свободы — в нем была лишь концентрированная злоба Бездны.
Началась паника. Зазвенел набатный колокол Ордо Фавониус. Рыцари выбегали из штаба, пытаясь организовать эвакуацию горожан в каменные подвалы Собора.
Магистр Джинн уже стояла на крепостной стене у главных ворот. Ее светлые волосы растрепались, клинок в ее руках излучал мягкий свет Анемо энергии, но на фоне надвигающейся из-за Сидрового озера катастрофы она казалась крошечной пылинкой.
Тьма принимала форму. Из черных, клубящихся облаков начали формироваться исполинские воронки — торнадо, сотканные из чистой энергии Бездны. Они вращались с такой скоростью, что воздух вокруг них воспламенялся фиолетовым пламенем. Из самого центра этих воронок доносился гул, похожий на крики миллионов замученных душ. Древнее зло, спавшее в недрах земли со времен Войны Архонтов, оскверненное скверной, прорвало печать.
— Магистр Джинн! — прокричал сквозь вой бури Кэйа, подбегая к ней. Его глаз бога пульсировал от напряжения. — Мы не сможем удержать стены! Эта аномалия… она высасывает элемент Анемо из воздуха! Мой лед крошится, даже не успев замерзнуть!
Джинн сжала эфес меча так, что побелели костяшки пальцев. Она видела, как первая фиолетовая воронка коснулась вод Сидрового озера. Озеро мгновенно вскипело, черная вода поднялась стеной, готовая обрушиться на мост и смести ворота Мондштадта.
— Держите строй! — ее голос, усиленный ветром, разнесся над стенами. — Во имя Барбатоса, мы не сдадим наш дом! Защищайте горожан!
Но глубоко в душе Джинн понимала: это не битва для смертных. Это был конец. Гнев древнего бога нельзя отбить мечом.
Венти стоял на самых высоких шпилях Собора Барбатоса. Ветер, разрывающий город на части, не смел коснуться его. Вокруг фигуры барда образовалась сфера абсолютного, звенящего штиля.
Он смотрел на надвигающийся апокалипсис, и его сердце сжималось от боли. Он ненавидел вмешиваться. Он верил, что народ Мондштадта должен сам строить свою судьбу, сам справляться с трудностями. Свобода означала отсутствие божественного надзора. Он хотел быть лишь ветром, который поет в листве, а не тираном, защищающим их в золотой клетке.
Но то, что надвигалось на город, нарушало все законы Тейвата. Это была Бездна, помноженная на древнюю ненависть побежденных богов. Если он не вмешается, от города Свободы останется лишь пепел и мертвая земля.
Венти опустил взгляд вниз, на площадь. Он видел, как маленькая девочка, споткнувшись, упала на брусчатку, и как ее мать в отчаянии закрыла ее своим телом от летящего куска каменной кладки. Он видел Джинн, готовую отдать жизнь, защищая стены. Он видел свой народ. Своих детей.
— Что ж, — тихо прошептал бард. Его голос больше не был мальчишеским и звонким. В нем зазвучали тысячелетия. — Кажется, пора вспомнить старые песни. Песни, от которых содрогаются горы.
Венти закрыл глаза. Он перестал удерживать форму, которую принял в память о своем погибшем друге, безымянном барде. Он отпустил иллюзию смертности, которую носил так долго, что почти сросся с ней.
В самом центре урагана, где бушевала фиолетовая тьма, зажегся свет.
Сначала это была крошечная точка, похожая на упавшую звезду на шпиле Собора. Но затем она вспыхнула с такой ослепительной, невыносимой яркостью, что даже рыцари на стенах были вынуждены закрыть глаза руками. Свет был кристально-бирюзовым, чистым, первозданным. Он пронзил черные тучи Бездны, как копье, расколов небо над Мондштадтом.
Воздух взорвался. Ударная волна чистой, священной энергии Анемо разошлась от Собора кругом, мгновенно испарив фиолетовое пламя вокруг города.
Джинн, прикрывая глаза ладонью, посмотрела наверх. Ее дыхание перехватило. Над городом, зависнув в воздухе, находился не бард в зеленом камзоле.
Там был Бог.
Барбатос, Анемо Архонт, принял свой истинный облик.
Он парил в воздухе, поддерживаемый не восходящими потоками, а самой своей сутью. Его фигура казалась выше, статнее, излучая ауру абсолютного, непререкаемого могущества. На нем были белоснежные, эфирные одеяния, сотканные из самого света и облаков. Ткань струилась вокруг его тела, не подчиняясь законам гравитации, а лишь воле ветров, которые ластились к нему, как верные псы.
Его кожа светилась внутренним сиянием, а на руках, груди и животе пульсировали древние, сакральные татуировки бирюзового цвета — руны Первозданного Ветра, линии лей-артерий, переполненные божественной силой. Темные косички с бирюзовыми концами превратились в длинные, струящиеся пряди, светящиеся, словно чистая энергия Анемо, заключенная в форму. Белоснежный капюшон скрывал верхнюю часть его лица, оставляя видимыми лишь губы, плотно сжатые в суровой решимости, и подбородок.
Но самым поразительным были крылья.
Из-за спины Архонта развернулись огромные, величественные крылья. Они не были птичьими. Это были шесть крыльев, состоящих из чистейшего света и белоснежных, светящихся перьев, каждое из которых было острее бритвы и легче мысли. Когда он взмахнул ими, пространство вокруг него исказилось, и над городом пронесся звук, похожий на пение миллионов хрустальных колокольчиков.
Все жители Мондштадта — рыцари, торговцы, дети, послушницы Собора — замерли. Даже рев бездны, казалось, на секунду стих в благоговейном ужасе перед явлением истинного божества.
— Ты забыл свое место, мрак, — голос Барбатоса не был громким, но он прозвучал в сознании каждого живого существа в радиусе сотен миль. Это был голос того, кто когда-то сдувал снега с гор и вырезал ущелья одним взмахом руки. Голос, в котором звучала симфония вечности.
Шесть черных торнадо Бездны, словно почувствовав угрозу, слились в один исполинский смерч, который почернел от концентрированной скверны. Из центра этого смерча высунулись сотни щупалец, сотканных из темной материи, и метнулись к парящему над городом Архонту.
Барбатос не пошевелился. Он лишь медленно поднял правую руку.
В его ладони из бирюзового света начал формироваться лук. Это не был деревянный лук барда. Это был божественный артефакт, огромный и тяжелый, изгибы которого напоминали крылья сокола, а тетива была соткана из света звезд.
Архонт Ветра плавно оттянул тетиву. Воздух вокруг него начал закручиваться по спирали. Он не создавал стрелу — он собирал сам атмосферный фронт, концентрируя давление целого континента на кончике своих пальцев. Небо вокруг него потемнело от чудовищного перепада давления.
Щупальца бездны были уже в нескольких метрах от него.
Барбатос разжал пальцы.
Выстрела не было слышно. Был лишь вакуумный хлопок, от которого у всех в городе заложило уши.
Стрела, состоящая из чистого, всепоглощающего шторма, сорвалась с тетивы. Она превратилась в ослепительный бирюзовый луч шириной с городскую площадь. Луч пронзил черные щупальца, испаряя их на атомы, и ударил прямо в центр исполинского смерча Бездны.
Пространство разорвалось. Смерч Бездны, который казался непобедимым, был пробит насквозь. Божественная энергия Анемо начала разрывать его изнутри. Фиолетовая тьма кричала, корчилась, пытаясь регенерировать, но Первозданный Ветер не знал пощады. Он проникал в каждую частицу скверны, очищая ее, стирая ее существование.
Но древнее зло не собиралось сдаваться так легко. Из разорванного смерча вырвалась тень — сущность, лишенная формы, сотканная из чистой ненависти. Она бросилась к Мондштадту, пытаясь заразить землю, отравить воду Сидрового озера.
Барбатос расправил свои шесть светоносных крыльев. Он больше не собирался использовать лук. Он должен был напомнить этой земле, кто здесь хозяин.
Он взмыл выше в небо, став похожим на новую, бирюзовую звезду. Его светящиеся татуировки вспыхнули нестерпимо ярко.
— Я — ветер, что приносит надежду. И я — буря, что вырывает с корнем гниль! — прогремел Архонт.
Он раскинул руки в стороны. И тогда Мондштадт вспомнил свое прошлое.
Барбатос призвал Тысячу Ветров.
Те самые ветра, которые тысячелетия назад сдули вечные снега с этих земель. Ветра, которые превратили безжизненные ледники в цветущие луга. Ветра творения и разрушения.
С четырех сторон света на город обрушились потоки воздуха невиданной силы. Они не тронули ни одного камня в стенах Мондштадта, ни одной черепицы на крышах домов. Они аккуратно, словно невидимыми ладонями, накрыли город куполом абсолютной защиты. А затем этот невидимый шторм обрушился на сущность Бездны.
Воздух стал плотным, как сталь, и острым, как миллионы бритв. Ветра начали рвать тень на части. Они создали вокруг сущности вакуумную сферу, лишая ее возможности двигаться, расти или сопротивляться. Тень выла, ее форма постоянно менялась, пытаясь найти лазейку, но божественная тюрьма Анемо была безупречна.
Барбатос медленно свел ладони вместе.
Вакуумная сфера начала сжиматься. Ветры закручивались в ней с такой скоростью, что внутри сферы возникла ослепительная вспышка света от трения самого пространства. Сфера сжималась всё быстрее и быстрее, сдавливая древнее зло, пока не превратилась в крошечную, пульсирующую черную точку.
Архонт опустил руки, и точка исчезла с тихим хлопком, не оставив после себя ничего.
Ни скверны. Ни тьмы. Лишь запах озона и свежести после грозы.
Багровые трещины на небе затянулись. Черные тучи рассеялись так же быстро, как и появились, открывая россыпь ярких, безмятежных звезд. Ветер над Мондштадтом снова стал мягким, ласковым, приносящим с собой ароматы сесилий и одуванчиков.
Наступила абсолютная, звенящая тишина. Никто в городе не смел пошевелиться. Люди стояли на коленях, глядя в ночное небо, где медленно опускался сияющий силуэт их Бога.
Джинн, убрав меч в ножны, опустилась на одно колено прямо на крепостной стене. За ней последовали остальные рыцари. Их сердца переполняли благоговение, шок и невероятная, всепоглощающая любовь к тому, кто защитил их.
Барбатос медленно опускался к площади перед Собором. Его крылья плавно растворялись в воздухе, превращаясь в светящиеся перышки, которые медленно падали на город. Каждое перо, касаясь земли, камня или человека, мгновенно исцеляло раны, возвращало силы и дарило чувство абсолютного покоя.
Его босые ноги коснулись каменной брусчатки площади. Белоснежные одежды струились по ветру. Он стоял перед статуей самого себя, но статуя казалась лишь бледной, неживой тенью по сравнению с истинным величием Архонта.
Джинн, превозмогая слабость в ногах, поднялась и медленно подошла к нему. Она не смела поднять глаза на его закрытое капюшоном лицо.
— Лорд Барбатос… — ее голос дрожал. — Мы… мы не справились. Простите нас. Вы были вынуждены…
Она не договорила. Архонт сделал шаг вперед и мягко, почти невесомо, положил свою светящуюся бирюзовым светом руку на ее плечо. Джинн почувствовала, как по ее телу разливается невероятное тепло. Вся усталость, весь страх испарились.
— Вам не за что просить прощения, дитя одуванчиков, — голос Архонта был мягким, глубоким и невероятно добрым. Это был голос древнего отца, говорящего со своим любимым ребенком. — Вы сражались с мужеством, достойным истинных львов. Вы защищали тех, кто не мог защитить себя. Это всё, о чем я мог просить.
Он убрал руку с ее плеча и посмотрел на собирающуюся на площади толпу. Люди плакали, смеялись, тянули к нему руки.
Барбатос улыбнулся. Его губы, видимые из-под капюшона, изогнулись в теплой, знакомой улыбке.
— Мондштадт — город Свободы. Моя сила принадлежит вам, но ваша судьба — в ваших руках. Не живите в страхе перед тенью, ибо пока в ваших сердцах живет песня ветра, никакая тьма не сможет поглотить вас.
Он медленно поднял руки к небу. Божественные татуировки на его теле вспыхнули в последний раз, и его фигура начала растворяться в потоке яркого, бирюзового света, превращаясь в стайку кристальных бабочек Анемо, которые разлетелись во все стороны, неся благословение в каждый дом.
Когда свет угас, на площади не осталось никого. Только статуя Бога Ветра возвышалась над городом, безмолвно охраняя его покой.
Два часа спустя.
Долина Ветров была залита серебристым светом луны. Огромный дуб Веннессы тихо шелестел своими красными листьями. У корней этого древнего дерева, прислонившись спиной к шершавому стволу, сидел юноша.
На нем был привычный зеленый камзол, белые колготки и коричневые ботинки. На голове криво сидел зеленый берет с цветком сесилии. Рядом валялась чудом уцелевшая лира.
Венти тяжело дышал. Его лицо было бледнее обычного, а под глазами залегли тени. Божественная форма требовала колоссальных затрат энергии, энергии, которой у него, Архонта, лишенного Сердца Бога, оставалось не так уж много. Тело смертного ныло, словно по нему проехалась повозка с рудой.
Послышался легкий шорох травы. Венти не открыл глаза, лишь слабо улыбнулся.
— Знаешь, путешественник, подкрадываться к божеству — плохая примета. Можно получить порывом ветра прямо в нос.
Итэр вышел из тени ветвей. Его лицо было серьезным и встревоженным. Рядом с ним летела Паймон, которая, вопреки обыкновению, была необычайно тихой.
— Мы видели, что произошло в городе, — сказал Итэр, садясь на траву рядом с бардом. — Мы бежали из Спрингвейла, когда небо почернело. А потом… потом мы видели свет. И тебя.
Паймон робко подлетела поближе.
— Венти… то есть, Лорд Барбатос… ты выглядел таким большим! И страшным! Но крутым! У тебя были огромные крылья! Паймон даже испугалась, что ты нас больше не узнаешь!
Венти открыл глаза и звонко рассмеялся, хотя смех дался ему с трудом. Он потянулся и ласково щелкнул Паймон по носу.
— Ой, перестань, летающая консерва! Это всё еще я. Просто иногда приходится наряжаться по случаю, понимаешь? Не мог же я выйти против Бездны в шортах. Это было бы не эстетично!
Итэр не разделил его веселья. Он видел, как дрожат руки Венти, когда тот потянулся за лирой.
— Тебе плохо, — констатировал Итэр. — Зачем ты это сделал? Ты ведь всегда скрывал свою силу. Ты говорил, что Мондштадт должен справляться сам. Если Фатуи или Бездна узнают, что ты способен на такое без Гнозиса… они откроют на тебя охоту.
Венти перестал улыбаться. Он провел пальцами по струнам лиры, извлекая тихий, печальный аккорд. Ветер в кроне дуба зашелестел в такт его мыслям.
— Знаешь, Итэр, — бард посмотрел на ночное небо, где сияла полная луна. — Свобода — это забавная штука. Я дал им свободу управлять своим городом, свободу делать ошибки, свободу верить в меня или забыть. Но свобода не имеет смысла, если нет тех, кто может ею наслаждаться.
Венти опустил взгляд на свои руки. Они больше не светились божественным светом. Это были обычные, маленькие руки юноши.
— То, что пришло сегодня… это не было их испытанием. Это был отголосок моих старых ошибок. Скверна, которая спала в этой земле. Если бы я позволил ей уничтожить Мондштадт ради принципа невмешательства, я бы не был Богом Свободы. Я был бы Богом Равнодушия.
Итэр молчал, обдумывая его слова. Паймон тихонько опустилась на траву рядом с Венти и прижалась к его колену.
— Но теперь все знают, — сказал Путешественник. — Джинн, Дилюк, горожане… Они видели твою истинную форму. Они знают, что ты здесь. Они будут искать тебя. Они захотят, чтобы ты правил ими.
Венти лукаво подмигнул. К нему снова возвращался его привычный, озорной блеск в глазах.
— О, не беспокойся об этом! Люди — существа с удивительной фантазией и короткой памятью. Джинн — умная девочка, она не станет кричать на каждом углу. А остальные… они видели свет, видели крылья, слышали голос. Но они не видели лица барда, поющего за яблоки в таверне. Для них Барбатос — это чудо, спустившееся с небес и вернувшееся обратно. А Венти — это просто Венти. Бедный, несчастный бард, который во время бури спрятался под столом в «Доле ангелов» и так испугался, что выпил целую бочку вина!
Итэр невольно улыбнулся.
— Значит, ты вернешься в таверну?
— А как же! — Венти вскочил на ноги, чуть не потеряв равновесие, но быстро выровнялся, облокотившись на ствол дуба. — Мастер Дилюк наверняка в шоке от того, что я не заплатил за свой последний бокал! Это пятно на моей репутации, которое нужно срочно смыть… еще одним бокалом!
Путешественник покачал головой, вставая.
— Ты неисправим.
— Я просто свободен, друг мой. Свободен, как ветер, — Венти прижал лиру к груди. На секунду его лицо снова стало невероятно древним и серьезным. — Спасибо, что пришли проверить меня. Но сейчас мне просто нужно немного поспать в тени этого дерева. Ветер здесь… помнит очень многое.
Итэр кивнул. Он взял Паймон за руку и медленно пошел в сторону города. Обернувшись в последний раз, он увидел, что Венти уже спит, свернувшись калачиком среди огромных корней. Вокруг него кружились светящиеся кристальные бабочки Анемо, заботливо укрывая его, словно одеялом из живого света.
Мондштадт был в безопасности. Бог Ветра спал, чтобы завтра снова стать простым бардом. Ведь высшее проявление божественной силы — это не способность разрушать горы или вызывать бури. Высшее проявление силы — это способность отказаться от власти ради того, чтобы твои дети могли свободно летать.
