В некотором царстве, в некотором государстве, где леса дремучие сплетались кронами с облаками, а реки серебряными лентами рассекали изумрудные луга, жил да был царь. И было у него три сына. Старшие — Афанасий и Борис — были молодцами видными: плечистые, чернобровые, с голосами громкими, как весенний гром. Младший же, Иван, был нравом тихим, ликом задумчивым, и чаще видели его не на княжеском пиру, а в саду, где слушал он пение птиц небесных, или у реки, где наблюдал, как играет рыба в прозрачной воде. Любил он смотреть на мир, а не покорять его.
Пришло время сыновьям невестами обзаводиться, род свой продолжать. Призвал их царь-отец, лицом строгий, но сердцем любящий, и молвил:
— Дети мои милые, время пришло вам судьбу свою найти. Возьмите каждый по стреле калёной, по луку тугому. Выйдите в чистое поле, натяните тетиву и пустите стрелы наугад, куда глаза глядят. Где стрела упадет — там и суженая ваша. И пусть сама судьба укажет вам путь к семейному счастию.
Вышли братья в поле широкое, где ковыль седой волнами ходил под ветром. Первым натянул лук старший, Афанасий. Полетела его стрела прямо и высоко, словно ястреб, и упала на широкий боярский двор, прямо у крыльца резного, где стояла девица-краса, дочь боярская, в сарафане золотом.
Вторым выстрелил средний, Борис. Угодно было судьбе, чтобы стрела его залетела на купеческое подворье, уставленное товарами заморскими, и вонзилась в косяк терема, где ткала шёлк купеческая дочь, черноокая и статная.
Настал черёд Ивана-царевича. Долго он медлил, вглядываясь в небесную синь, словно искал он там не судьбу, а откровение. Поднял лук, отпустил тетиву, и запела стрела свою тоскливую песню. Взмыла она высоко-высоко, за самое облако, и пропала из глаз. Пошли братья искать свои стрелы, радуясь скорому сватовству. Иван же долго бродил по полям и перелескам, пока не углубился в лес дремучий, где лучи солнца с трудом пробивались сквозь густую листву. Вывел его лес к топкому, чёрному болоту, затянутому зелёной ряской.
Смотрит Иван — а стрела его, с золотым оперением, лежит в мягкой болотной кочке, и вокруг ни души. Только тина плавает, да комары звенят. И вдруг видит царевич: сидит на листе кувшинки, самой широкой и зелёной, большая лягушка. Не простая, а с золотистой коронкой на голове, и глаза её, огромные и влажные, смотрят на Ивана с нечеловеческой печалью и мудростью.
Бросился было Иван назад, в лес, от горечи и несправедливости. Но лягушка вдруг возьми да и заговори голосом человеческим, тихим и звонким, словно капель:
— Не печалься Иван-царевич, что стрела в мое болото попала. Знать, судьба твоя такова. Бери меня замуж, не побрезгуй. Я тебе ещё пригожусь. Не смотри на облик мой, а смотри на сердце моё потаённое.
Удивился Иван, испугался, но сердце у него было доброе и чуткое. Вспомнил он завет отца — волю судьбы уважать. Завернул он лягушку в чистый платок, взял бережно в руки, посадил за пазуху и понёс в родной дворец. Братья, увидев его ношу, лишь посмеялись в кулаки, а царь-отец нахмурился, но слова своего назад не взял.
Сыграли три свадьбы. Старший брат — с боярышней, средний — с купеческой дочкой, а Ивана-царевича обвенчали с лягушкой, посадив её на шелковую подушку рядом с ним. Горько было Ивану, душа его рвалась от тоски, но виду он не подавал.
Прошло время, и решил царь испытать невесток, узнать, кто из них мастерица и хозяйка дому. Призвал он сыновей и дал первый наказ:
— К утру пусть жёны ваши испекут мне по мягкому, белому караваю хлеба. Хочу знать, кто из них стряпать умеет лучше всех.
Пришёл Иван в свои покои темнее тучи. Сел на лавку, голову повесил. А лягушка с подушечки соскочила, прыг-скок к нему и спрашивает заботливо:
— Что, Иван-царевич, не весел? Что голову буйную повесил? Аль беда какая приключилась?
— Как мне не кручиниться? — отвечает Иван. — Велит тебе батюшка к утру каравай испечь. Разве ж ты, лягушка болотная, сможешь такое? Только на смех меня выставишь.
— Не тужи, — отвечает лягушка ласково. — Ложись спать-почивать, утро вечера мудренее. Всё будет в срок.
Дождалась лягушка глубокой ночи, когда Иван крепко уснул. Сбросила она с себя лягушечью кожу, и обернулась девицей красоты неописуемой — Василисой Премудрой. Встала посреди горницы, распустила русую косу до пояса, взмахнула белыми руками, и отворились окна. Закричала она голосом хрустальным:
— Мамки-няньки, ветры буйные! Спеките к утру каравай, какой мой батюшка только по великим праздникам едал!
И в тот же миг заструился воздух, запахло печным жаром и мукой свежего помола. Вихри подхватили муку, замесили тесто на родниковой воде, испекли каравай, да не простой — с виду звёздный. Украшен он был хитрыми узорами: сверху города с теремами золочёными, сады с птицами райскими, а по бокам — реки с кораблями, что по волнам плывут. К утру всё было готово. Обернулась Василиса обратно лягушкой, юркнула в кожу и сидит, словно ничего и не было.
Проснулся Иван, видит — на столе каравай стоит, такой красы, что глаз не отвести. Обрадовался он, понёс хлеб к царю. Братья тоже несут свои караваи. У боярской дочки хлеб вышел подгорелый и кособокий, а у купеческой — сырой внутри, клеклый. Взглянул царь на каравай боярской невестки, поморщился — велел псам дворовым отдать. Посмотрел на стряпню купеческой дочки — распорядился с кухни вовсе убрать, чтоб гостям не показывать. А как поднесли каравай Ивановой лягушки, царь ахнул.
— Вот это хлеб! — воскликнул он. — Такой только в великие праздники едать! Не стыдно его и в самых знатных палатах на стол поставить! Вижу, младшая невестка — истинная мастерица.
На том дело не кончилось. Пожелал царь посмотреть на рукоделие женское. Дал он им новый приказ:
— Сотките мне к утру по ковру шёлковому, да чтобы узор на нём был виден и днём, и ночью. Хочу увидеть, кто из вас лучшая искусница.
Снова вернулся Иван в тоске. Но лягушка его успокоила:
— Не печалься, Иван-царевич. Это дело простое. Ложись спать. Утро вечера мудренее.
Снова она дождалась глухой ночи, скинула кожу лягушачью, вышла на крыльцо, свистнула молодецким посвистом. Налетели со всех сторон птицы-ткачихи, что гнёзда вьют из лунного света, принесли пауки-серебряники нити тончайшие, а мотыльки ночные — краски, что днём горят радугой, а ночью сияют, как звёзды. Взмахнула Василиса рукой — и закипела работа. К утру был готов ковёр такой красоты, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Вся земля на нём была выткана: с лесами, реками, горами высокими; небо выткано с солнцем и месяцем, и облаками, плывущими по ветру. Днём ковёр переливался всеми цветами земли, а ночью светился небесными огнями.
Братья принесли жалкие тряпицы. Их ковры были кривы и некрасивы, нитками неблагородными шиты. Царь ковёр боярской дочки велел в конюшню отправить, лошадей укрывать в мороз. Ковёр купеческой дочки на заднем дворе бросил — только чернь у ворот ноги вытирать. А как развернули ковёр Ивановой жены, весь дворец озарился светом. Царь старый от восхищения даже с трона привстал.
— Невестушка моя младшая, — промолвил он. — Не иначе как княжеских кровей искусница! Быть тебе первой во дворце!
Но самое великое испытание ждало впереди. Захотел царь-батюшка увидеть всех невесток воочию, на пиру, дабы знать, кто из них танцевать горазд, кто осанку царскую имеет, и кто из них больше всех чести своему мужу прибавит. Повелел он явиться на великий пир.
Узнав об этом, Иван-царевич совсем голову повесил. Как ему с лягушкой на пир идти? Люди засмеют, а царь-отец и вовсе со двора прогонит. А лягушка ему и говорит:
— Вот тебе, Иван-царевич, ларец малахитовый. Положи в него меня, да поезжай на пир один. Когда услышишь гром великий и стук небесный — не пугайся. Скажи гостям: «Это моя лягушонка в коробчонке едет». А как начнутся танцы после третьей перемены блюд, открой ларец сам, но так, чтобы никто не видел. Я тебе сама на глаза явлюсь.
Так и сделал Иван. Приехал на пир один, сидит хмурый, на угощения не смотрит. Старшие братья со своими женами разодетыми смеются над ним, в бок толкают:
— Что же ты, брат, жену свою в болоте оставил? Испугался, что царь-батюшка её в суп заварит?
Но тут вдруг небо потемнело, загрохотало. Молнии сверкнули, и такой гром ударил, что стены дворцовые задрожали. Гости с перепугу за столы попадали, а Иван и говорит, как учили его:
— Не бойтесь, гости дорогие! Это моя лягушонка в коробчонке едет.
В тот же миг смолкло всё. Начались танцы. Вышла в круг боярская дочка — руки как крылья мельничные, повернулась — и рукавом по кубку ударила, вино на царского шута пролила. Вышла купеческая дочка — в танце запнулась о ковёр, за который так убивались, и растянулась посреди зала. А Иван, улучив момент, когда все смеялись, отбежал в тёмный угол, открыл ларец.
И когда вернулся он в залу, рядом с ним шла она. Василиса Премудрая. Все замерли. Платье на ней было соткано из солнечного света и небесной лазури, украшено звёздами, что сами по себе горели и переливались. Коса русая до пят, в ней жемчуга искрятся и светлячки запутались, освещая лик её нежный. Улыбнулась она, поклонилась царю в пояс, и все поняли — не простого роду эта красавица.
Музыканты грянули плясовую. Василиса плавно повела рукой, и полилась музыка, какой никто не слыхивал. Пошла она по кругу — лебедем белым. Взмахнула изумрудным рукавом — и по зале разлилось благоухание цветущего сада, а на стенах выросли живые розы. Повела другим рукавом — и в залу влетели птицы райские, запели сладкими голосами, а на полу заплескалось чистое озеро с золотыми рыбками, что для забавы гостей плавали у самых ног. Все смотрели, рты открыв, а царь от умиления чуть не плакал.
Поплясала, поклонилась и всё исчезло. Только ветка сирени осталась лежать у царского трона. А Иван, глядя на это волшебство, понял: нельзя ему терять такое сокровище. Вспомнил он слова лягушки: «Смотри на сердце моё потаённое». Теперь-то он его разглядел. И так оно было прекрасно, что Иван, не дожидаясь конца пира, кинулся домой, в свои покои, где лежала лягушечья кожа. Схватил он её и бросил в жарко горящую печь. Думал он: сгорит кожа — и останется Василиса навсегда с ним. Сгорит злое колдовство — и будет у него жена-человек. И сидел он, и ждал её, полный надежды.
Миг — и в палаты вихрем ворвалась Василиса. Увидела пустую лавку, глянула в печь, где пеплом рассыпалась её кожа, и заломила руки в горе.
— Ах, Иван-царевич, — вскрикнула она голосом, полным муки. — Что же ты наделал, неразумный? Осталось-то мне всего три дня до свободы. Три дня! Проклятие то было — не моя суть. Кощей Бессмертный, страх подземельный, держит меня в облике зверином. За то, что мудрость моя ему не покорилась, за то, что не пошла я за него, он кожу лягушачью мне дал и велел тридцать лет и три года в болоте жить, на кочках сидеть, пока чистого сердца человек не полюбит меня в убожестве моём и не поспешит освободить. Ты же, чьё сердце я полюбила, ослушался меня.
Горько заплакала Василиса.
— Не бывать больше нашему счастью. За то, что ты самовольно так сделал, а не когда час судьбы пробил, заберёт меня Кощей обратно, за тридевять земель, в своё царство мёртвое. Прощай, мой любимый, мой ненаглядный Иван. Ищи меня теперь, если сможешь, у Кощея в плену.
Дунула она на ладони, обернулась белой лебедушкой, печально крикнула и вылетела в открытое окно. Только горсть лебяжьего пуха закружилась в воздухе.
Опустели хоромы. Стоит Иван ни жив ни мёртв, сердце его разрывается от боли и вины. Понял он всё. Понял, что силой любви не удержишь, а терпением и верой. Что облик — лишь шелуха, а суть — в доверии. Не раздумывая ни минуты больше, сорвал со стены меч булатный, надел лапти железные, взял в котомку краюху хлеба, посох в руки — и отправился в путь-дорогу, сам не зная куда. Искать Василису, спасать любовь свою неразумную.
Долго ли, коротко ли шёл он — леса тёмные миновал, где ветки как руки цепляются, поля дикие пересёк, где ветер свистит, с ног сбивает. Износил он железные лапти до дыр, посох стер до щепы, хлеб весь съел. Шёл, спрашивал у всех дорогу в Кощеево царство. Никто не знал. И вдруг, на распутье трёх дорог, видит — камень лежит серый, мхом поросший. А на камне том сидит старый-престарый старичок, лицо как кора древесная, а глаза — два уголька мудрых. За плечами у старичка котомка холщовая, на посохе сучковатом — узелки памятные завязаны. Поклонился ему Иван в пояс.
— Здравствуй, дедушка-странник.
— Здравствуй, добрый молодец, — отвечает старичок голосом тихим, словно ветер в камышах. — Вижу путь твой далёк, да печаль твоя велика. Куда путь держишь, куда лапти направил?
— Иду я, дедушка, выручать жену свою любимую, Василису Премудрую. Унёс её Кощей Бессмертный. Виноват я перед ней, спешкой да нетерпением счастье спугнул. Теперь ищу её по белу свету.
— Эх, Иван-царевич, — покачал головой старичок. — Путь тебе предстоит долгий и страшный. Да и сам ты глупость сделал. Но сердце твоё не со зла, а от великой любви. А любовь, ежели она истинная, всё побеждает. Дам я тебе клубочек ниток — не простых, а путеводных. Смело бросай его перед собой, и куда он покатится, туда и ступай. Приведёт он тебя в самую чащу лесную, к избушке Бабы-Яги. Только смотри, Иван, не гневи Кощееву сестру почём зря, а лаской да уважением её возьми. Она тебе правду скажет.
— Спасибо тебе, дедушка, — поклонился Иван снова. Старичок протянул ему клубочек, и сам в тот же миг исчез, словно и не бывало.
Бросил Иван клубок. Покатился он резво по тропинке, не останавливаясь. Прикатился в чащу непроглядную, где деревья к небу верхушками упираются, а корни из земли как змеи чёрные торчат. Стоит посреди чащи избушка на курьих ножках, без окон и дверей, к лесу передом, к Ивану задом. Вспомнил Иван сказки.
— Избушка, избушка, — сказал он, — встань к лесу задом, ко мне передом.
Заскрипела избушка, затрещали старые кости, дрогнула и повернулась. Дверь сама отворилась, и на пороге появилась Баба-Яга — костяная нога. Нос в потолок врос, сама старая, страшная, но глаза — живые, пронзительные. Печь внутри топится, на столе ступа стоит, по углам кошки чёрные мурлычут, да часы с кукушкой маятником качают.
— Фу-фу-фу! — вскричала Баба-Яга. — Русским духом пахнет! Ты кто таков, добрый молодец? Дело пытаешь аль от дела лытаешь?
— Ты, бабушка, — говорит Иван вежливо, по совету странника, — меня сперва накорми, напои, в бане выпари, а потом уж и спрашивай. Устал я с дороги, а ты, вижу, хозяйка радушная.
Смягчилась Яга. Такие слова редки в её лесу глухом. Истопила баньку, накормила пирогами с зайчатиной, напоила квасом ядрёным, спать уложила. А утром сама спрашивать стала. Иван всё и поведал, как на духу.
— Жену свою, Василису Премудрую, ищу. Виноват я перед ней. Знаю, что у Кощея она томится.
Усмехнулась Баба-Яга-костяная нога, в ступе помешала варево зелёное, зашипело оно, запах пошёл серный.
— Знаю, знаю твою кручину, — прошамкала она. — Василиса — невестушка моя, раз уж с Кощеем у нас родство, хоть и дальнее. Трудно её вызволить. Сила Кощея не в кулаках, а в тайне. Смерть его не в нём самом. Он потому и бессмертный, что игла живет в яйце, яйцо — в утке, утка — в зайце, заяц спрятан в каменном сундуке, а сундук на высоком дубу, что посреди острова Буяна, в Огненной реке, за тридевять земель. А дуб тот мне самой родной брат.
Задумался Иван, но не испугался. Обратно дороги нет.
— Как же мне туда добраться, бабушка? И как дуб одолеть?
— За доброту твою и сердце нечванливое я тебе помогу, — сказала Яга и вручила подарок. — Вот тебе ларец с белыми голубями…
