Три Богатыря и Утешитель Леса – как Алёша Попович обиженную вдову с сыном мирил, а княжеских первенцев спасал фанфик про Алёшу Поповича и семейное проклятие, читать онлайн приключенческую сказку по мотивам Трёх Богатырей с юмором и драмой
«Не та пропажа страшна, которую вор украл, а та, которую своё же сердце выронило. Найди обиду – и вернётся дитя.»
— Из сказов ключницы Забавы Путятичны.
Глава 1. Тишина там, где звон полагается
Киевский детинец никогда не был таким молчаливым.
Даже рынок у Золотых ворот притих. Бабы-торговки не переругивались через кочаны капусты, кузнецы не били молотами по наковальне, а бродячие скоморохи, обычно орущие петушиными голосами, сидели на корточках и чистили гусли молча.
Потому что в городе пропали дети.
Не просто дети – первенцы. Первые сыновья и дочери бояр, воевод и даже самого Князя.
Первым исчез сын тысяцкого – семилетний Борислав. Ушёл в погреб за солёными огурцами и… растворился. Огурцы остались, мальчика нет. Потом – дочка Глеба-мечника, красна девица Ульянка. Спать легла с куклой, проснулась – постель пуста. А следом – княжич Святослав, наследник престола. На сеновале играл в разбойника, и был таков.
Дружина перерыла все овраги, обыскала каждый подвал, даже в пещерах у Днепра побывала – хоть бы платочек оброненный.
Князь Владимир Красное Солнышко (которое уже третий день как за тучи спряталось) сидел на троне и теребил бороду. Правую прядь уже выдрал почти под корень.
– Ты мне, Илья, объясни, – сказал он хрипло, – как так? Сына у князя украсть? Это ж не курицу! Я же его берег пуще зеницы ока! Ну… пуще правого уха, по крайней мере.
Илья Муромец, стоявший у колонны, сложил могучие руки на груди.
– Будто ветром сдуло, Княже. Ни следа, ни запаха. Даже Бурушка мой не взял след.
– А может, это самозванцы? – встрял Алеша Попович, который лежал на лавке и кидал в потолок вишнёвую косточку. – Подменные дети? Или лесные духи? Я читал в одном свитке…
– Ты читал? – перебил Добрыня Никитич, стоя у окна и внимательно всматриваясь в даль. – Ты, Алёша, если и читал, то только меню на пиру.
– Обижаешь. Я и сказки слушаю внимательно. Короче, дед мой рассказывал: есть в Забытом лесу Избушка не простая. Живёт там не Яга старая, а вдова богатырская. Обидой кличут. Она, говорят, так силу на горе выковала, что может чужих детей… ну… отвлекать. Для беседы.
Князь подскочил.
– Обида? Какая ещё Обида? Это имя или диагноз?
– А вот это мы и проверим, – сказал Алеша, садясь. – Только я бы на вашем месте не меч туда тащил, а блины с мёдом и доброе слово. Бабы – они к ласке чуткие.
Добрыня усмехнулся.
– Ты, Алёша, сам к ласке чуткий. Особенно когда от тебя бабы бегают.
– Бегают, но потом возвращаются, – парировал Алеша и подмигнул.
Илья покачал головой.
– Ладно. Княже, разреши нам троим в Забытый лес сходить. Авось уговорим вдову.
– Троим? – Князь обрадовался. – Берите хоть всё войско! Только детей верните!
– Не надо войско, – сказал Алёша. – Там дипломатия нужна, а не сеча. Возьмём Юлия в качестве переводчика с женского языка.
Из-под лавки высунулся конь Юлий, который до этого старательно изображал коврик.
– С женского на мужской? Или с обидного на ласковый? Я согласен, но гонорар: мешок овса и чтоб никто меня на гречку не пересаживал.
Так началось путешествие, о котором даже гусли не сразу сочинили – слишком странным оно было. Богатыри шли не мечом сечь, а мирить. И самый опасный враг оказался не в чаще, а в человеческом сердце.
Глава 2. Забытый лес – не место для забытых
Забытый лес начинался сразу за третьим лугом, где кончалась княжеская пашня.
Он назывался так не потому, что его забыли на картах, а потому, что каждый, кто туда входил, забывал, зачем пришёл. Верный признак: берёзы там росли корнями вверх, а ворóны летали задом наперёд.
– Это магия, – определил Добрыня, принюхиваясь. – Пахнет старой обидой и пригоревшей кашей.
– А мне кажется – ладаном и валерьянкой, – сказал Алёша.
– А мне кажется – вы оба не правы, – встрял Юлий, который вёз Алёшу с большим достоинством, чем тот заслуживал. – Пахнет экономией на овсе. Князь нам вместо дорожного припаса дал галеты трёхлетней выдержки.
Тропинка петляла между дубов, на ветвях которых висели лоскуты ткани – платки, пояса, детские рубашки. Илья спешился и взял один лоскут.
– Борислава, тысяцкого сына. Я такой поясок ему на именины дарил. Значит, здесь они проходили.
– Живыми? – тихо спросил Добрыня.
– Следы ног детские. Идут сами, без волочения. Будто пригласили.
Лес сгущался. Вместо птичьего пения – хруст веток под чьей-то тяжёлой лапой. Вместо солнца – серый мох на стволах. А потом из тумана выступила она.
Избушка на курьих ногах.
Но не весёлая, как в сказках, а заплаканная. Окна зашторены чёрной тканью, крыша покосилась так жалобно, будто изба сама хотела упасть и пожалеть себя. Вместо петуха на коньке – глиняный голубь с отбитым крылом.
– Тук-тук, – сказал Алёша, слезая с Юлия. – Хозяюшка, отворяй. С миром пришли.
Из избушки донеслось:
– Уходите. У меня сегодня день самокопания. И вообще, детей не отдам.
Голос был женский, низкий, с металлической ноткой – как у меча, которым долго не пользовались, но ржавчина не взяла.
– А мы не за детьми, – соврал Алёша так сладко, что у Добрыни заныл зуб. – Мы по делу. Князь Владимир шлёт тебе, Обида Васильевна, земной поклон и корзину с пирогами. С вишней и с ливером.
Пауза.
Дверь приоткрылась на ширину кошачьего уса.
– С ливером? Не люблю ливер. Ты, хитрый, врёшь. Но про вишню – правда? Дай сюда.
– Сначала пригласи. Не в дверь же пихать.
Дверь распахнулась.
На пороге стояла женщина лет сорока – но сорока богатырских, где каждый год как три. Плечи – шире, чем у Добрыни. Коса – толще, чем у Алёши. Под глазом – синяк, но не от удара, а от того, что много плакала и терла кулаком. Одета в мужскую кольчугу, переделанную под платье – грубо, некрасиво, будто ей было всё равно.
– Заходите. Но если меч вынете – превращу в бобров.
– Договорились, – улыбнулся Алёша и шагнул через порог.
Илья и Добрыня переглянулись. Они привыкли, что Алеша врёт врагам, но тут враг был… женщиной. А это, как известно, самый непредсказуемый противник.
Глава 3. Чай с полынью и разговор без мечей
Внутри избушка оказалась чистой, но бедной. Печь – беленая, стол – дубовый, в углу – сундук с какими-то грамотами. На полках – баночки с травами: «Зверобой от печали», «Пустырник от злости», «Крапива – для терпеливых».
– Садитесь, – буркнула Обида. – Чай будете? У меня только полынь и мёд прошлогодний.
– Будем, – сказал Алёша и подмигнул Илье, который скривился, но сел на лавку. – А расскажи, Обида Васильевна, как ты здесь оказалась? Такая видная женщина, а в лесу… без телефона, без гостей.
Обида плеснула кипятку в глиняные чашки.
– А кому я нужна? Мужа моего, богатыря Всеслава, убили десять лет назад на Змеином болоте. Я тогда сама в доспех влезла – хотела отомстить. А вместо этого… сына растила. Тихомира. Вы его знаете? Он теперь в южной дружине служит.
– Слышали, – кивнул Добрыня. – Добрый воин. Мечом владеет отменно.
– Добрый-то добрый, – голос Обиды дрогнул. – Только стыдится меня. Как вырос, так и начал: «Мама, не позорь, не ходи в кольчуге. Мама, зачем ты с воронами говоришь? Мама, перестань травы собирать – все в дружине смеются». А потом и вовсе уехал. На прощание сказал: «Ты не мать, ты чудовище лесное».
Илья тяжело вздохнул.
– Жестоко. Мой батя тоже меня не понимал, пока я не поднял соху с камнем.
– А я, – вмешался Алёша, – я сам своего батю часто стеснялся. Он поп, знаешь, с кадилом везде лез. А потом понял: стыд – это такая гадость, которую в себе носишь, а выплеснуть нельзя. Вот Тихомир твой, небось, сам себя мучает. Но боится прийти.
Обида всхлипнула. Синяк под глазом покраснел.
– Приходил он. Два года назад. Сказал: «Мать, если ты настоящая богатырка, докажи – победи великана за южным болотом. Тогда признаю». А я пошла. Победила. Вернулась – а его уже нет. Только записка: «Я на службе. Пиши редко».
– И тогда ты решила… красть детей? – спросил Алёша мягко.
Обида подняла голову. Глаза – синие, как лёд на Днепре.
– Не красть. Приглашать. Я же не воровка. Я собираю первенцев знатных родов, потому что их родители… такие же, как мой сын. Гордые. Занятые. Им некогда с детьми говорить. А у меня – время есть. Я их чаем пою, сказки рассказываю, стрелять учу. Они тут, в подземной светёлке. Целые. Даже сыты.
– А княжич Святослав? – спросил Добрыня, сдерживая гнев. – Его отец ревёт третьи сутки.
– Вот и пусть ревёт! – рявкнула Обида. – Пусть поймёт, как это – когда твоего ребёнка у тебя отнимают не по закону, а по обиде! Князь сына на пиры таскал, а на охоту брать забывал. Воевода своего Борислава бил ремнём за каждую двойку. А Ульянку отдали нянькам, как котёнка. Я их спасаю.
В избушке стало тихо. Только сверчок за печкой скреб – и тот осторожно.
Алёша почесал затылок.
– Обида Васильевна. Ты мудрая женщина. Но есть одно «но». Ты отнимаешь детей не у плохих родителей – ты отнимаешь у тех, кто тоже может научиться любить. Хочешь, я поеду к Тихомиру и привезу его сюда? Живым, без обмана. А ты отпустишь ребятишек.
– Не поверю, – прошептала Обида. – Все обещают.
– Я Алёша Попович. Вру я только врагам. А тебе, лесная хозяйка, я вру в последнюю очередь.
Юлий, до этого молчавший как партизан, добавил:
– И вообще, твои пироги с вишней – божественные. Я бы ради такого рецепта от родителей отказался.
Обида невольно улыбнулась. Впервые за много лет.
Глава 4. Дорога к сыну – дорога сквозь стыд
Алёша поехал один. Илья и Добрыня остались в избушке – следить, чтобы Обида не передумала и детей не спрятала ещё глубже.
Юлий ворчал:
– Опять я с тобой, Ложкин сын. В грязь, в дождь. А мог бы в тепле пироги с вишней уплетать.
– Заткнись, – ласково сказал Алёша. – Ты ипотечный конь, а не переговорщик.
Южная дружина стояла в городке Торжке – за два дня пути через перелески и села. Алёша гнал быстро, потому что дети в подземелье, пусть и сытые, – это всё равно дети, а не грибы в погребе.
Тихомира он нашёл у коновязи.
Это был молодой богатырь лет двадцати пяти – косая сажень в плечах, но лицо… лицо было несчастным. Такое бывает у людей, которые носят в груди камень и не знают, куда его выплюнуть.
– Здорово, Тихомир Всеславич, – сказал Алёша, спрыгивая с Юлия. – К тебе гость из Киева. С плохими вестями.
Тихомир насторожился.
– Обидели кого?
– Твою мать.
Богатырь побледнел.
– Что?.. Её убили?
– Хуже. Она сошла с ума. Ворует княжеских детей и прячет в лесу. А причиной – ты. Потому что ты ей сказал, что она чудовище. А она поверила.
Тихомир сжал кулак. Потом разжал.
– Не я это сказал. Я… я был пьян тогда. Мне дружинники посмеялись: «Ты, Тихомир, мамин сынок, у тебя мать колдунья». И я… хотел доказать, что я крутой. Что мне плевать.
– А ей не плевать. Она сейчас сидит в избе, плачет и кормит чужих детей полынным чаем. Хочешь, чтобы она до конца дней так жила? Или поехали вместе, мириться.
Тихомир отвернулся к коню. Конь звал его Ветром. Ветер фыркнул и ткнулся носом в плечо хозяина.
– А если она меня не простит?
– А если ты сам себя не простишь? – спросил Алёша тихо. – Слушай, я в жилетках не специалист. Но баб мирить – это моё. Поехали. Я слово дал, что ты придёшь. Не позорь меня перед лесной дамой.
Тихомир помолчал. Потом скинул пояс с мечом, положил на землю – жест доверия.
– Поехали. Но если мать меня проклянёт – я останусь в лесу навсегда.
– Не проклянёт. Она же Обида, а не Злопамятность. Разница есть.
Глава 5. Встреча в лесу – слёзы и овёс
Вернулись они через два дня. Дождливых, грязных, насквозь мокрых.
Обида стояла на крыльце – без кольчуги, в простой льняной рубахе, с распущенной косой. Увидела сына, и… не бросилась обнимать. А замерла, как лань перед выстрелом.
– Здравствуй, мама, – сказал Тихомир, и голос у него сел.
– Здравствуй, сынок, – ответила Обида. – Долго ты шёл.
– Дорога дальняя. И… стыдная.
Алёша тактично отъехал в сторону, к Илье и Добрыне, которые уже вывели детей из подземелья. Пятеро ребятишек – живые, веснушчатые, в разноцветных кафтанах – сидели на брёвнах и жевали сухари.
– Княжич, ты цел? – спросил Добрыня.
Святослав, лет семи, гордо выпрямился.
– Тётка Обида научила меня из лука стрелять и различать ядовитые грибы. Я теперь хоть к бабе-яге в гости пойду – не отравлюсь.
– Это вряд ли кого обрадует, – вздохнул Илья.
А тем временем на крыльце происходило главное. Тихомир опустился на колено – не по этикету, а как маленький мальчик, который провинился.
– Мама, прости. Я дурак. Ты не чудовище. Ты… ты самая сильная женщина на свете. И я тобой горжусь. Давно уже. Просто признать не мог.
Обида медленно спустилась на ступеньку, села рядом с сыном, обняла – и зарыдала. Не красиво, не сказительно, а по-настоящему: взахлёб, с соплями, с причитаниями.
– Дурак мой! Дурак неразумный! Я же для тебя десять лет в лесу травы собирала! Я же амулеты от порчи на тебя вязала! А ты… «чудовище»!
– Знаю. Прости. Я теперь каждый месяц приезжать буду. И с тобой к Змеиному болоту на могилу отца съездим.
– Обещаешь?
– Даю слово богатырское.
Обида отстранилась, вытерла лицо подолом рубахи и громко, на весь лес, сказала:
– Юлий! Тащи мою скалку! Пироги с вишней печь буду! Свадебные, простительные! И ливер туда тоже добавлю, раз гости любят.
Юлий, который уже бегал к избе с открытым ртом, замер.
– С ливером? Фу. Но за компанию съем.
Глава 6. Домой, с миром и с пирогами
Детей забрали на следующий день. Князь прислал целую дружину – но не воевать, а нести подарки: Обиде – новую кольчугу с серебряной отделкой, Тихомиру – грамоту о переводе в Киевскую дружину, а коню Юлию – персональный мешок гречки высшего сорта.
– Я думал, гречку не люблю, – задумчиво сказал Юлий, зарывая морду в мешок. – Оказывается, я просто не знал хорошей гречки.
Прощаясь, Обида взяла Алёшу за руку.
– Ты, хитрец. Не будь ты уже женат на Любаве, я бы тебя за такого сына удочерила. Ты не мечом – ты языком обиду победил.
– Это мой талант, – скромно ответил Алёша. – Языком могу и кашу сварить, и врага заговорить.
– И жену, – добавил Добрыня.
– И жену. Но только в хорошем смысле.
Князь Владимир, получив обратно наследника, сначала хотел наградить богатырей золотом, потом – землёй, потом – титулами. Но Алёша попросил только одно: чтобы в Киеве открыли Школу примирения – место, где родители и дети могут говорить друг с другом без мечей и обид.
– А преподавателем кто будет? – спросил Князь.
– Обида Васильевна, – сказал Алёша. – Она теперь специалист по семейным конфликтам. И пироги печёт отменные.
Князь подумал и согласился.
Эпилог. Там, где плачут – начинается радость
Забытый лес перестал быть забытым. Через месяц к избушке на курьих ногах проложили прямую дорогу из Киева, поставили указатель: «К Обиде Васильевне – за советом и пирогами».
Тихомир перевёз к матери молодую жену-половчанку, и вскоре в избе зазвенели детские голоса – уже свои, родные, не краденые.
А Алёша Попович часто приезжал в гости – не геройствовать, а просто сидеть на лавке, пить чай с полынью (к которой привык) и учиться у Обиды одному важному делу: прощать.
Потому что, как говорил старый конь Юлий:
– Самая большая сила не в мышцах и не в хитрости. Самая большая сила – в том, чтобы сказать «прости» и вправду это перестать носить внутри как ржавый меч.
И с этим не спорил даже Илья Муромец.
Конец.
