Топливо для террора: угон самолета музыкантами в 1988 году Угон самолета Овечкиных — трагическая попытка бегства музыкальной семьи в 1988 году. Узнайте историю ансамбля «Семь Симеонов» и шокирующие детали захвата
Семь пар глаз смотрели на него с холста. Семь лиц, застывших в вечной гармонии семейного портрета, где каждый занимал отведённое место. Нинель Сергеевна — мать, дирижёр этого домашнего оркестра, в строгом платье с глухим воротом. Рядом сыновья, все как на подбор — плечистые, с широкими скулами и упрямыми подбородками. Василий, Дмитрий, Олег, Александр, Игорь, Михаил, Сергей и самый младший, Ульяна, которой едва исполнилось десять, когда художник выводил эти линии маслом на грунтованном картоне. Они стояли в своей иркутской квартире, в комнате, пропахшей канифолью и лаком для духовых инструментов, и смотрели в будущее. Никто из них тогда не знал, что этот портрет однажды назовут иконой обречённых.
Восемьдесят восьмой год начинался для семьи Овечкиных с репетиций. Не с политических лозунгов, не с шёпота на кухне о несбыточной загранице, а именно с музыки. Джазовый ансамбль «Семь Симеонов» гремел на весь Иркутск. Их знали в лицо — колоритная семья, где мать играет на фортепиано, а сыновья разобрали духовые и ударные, создавая звук, которому тесно в рамках провинциальной эстрады. Гастроли, конкурсы, похвальные грамоты из Москвы — всё это было фасадом. За блестящей медью саксофонов и тромбонов зрела глухая, беспросветная тоска. Она копилась годами, как накипь в старом чайнике, и к марту 1988-го должна была прорваться.
Почему именно они? Следователи потом будут ломать голову, прокуроры — строчить обвинительные заключения с формулировками о «моральном разложении», а газетчики — лепить образ банды. Но правда, если она вообще существовала в этом деле, была сложнее. Семья музыкальная, почти идеальная по советским меркам. Мать — орденоносец, передовик торговли, вырастившая одиннадцать детей (трое не дожили до описываемых событий, но это отдельная боль, спрятанная в глубине материнского сердца). Старшие сыновья — комсомольцы, работящие, талантливые. Но таланту было душно. Джаз в Советском Союзе, даже в перестроечном, оставался полулегальным искусством. Хотелось играть не то, что разрешено, а то, что просит душа. Хотелось свободы — не абстрактной, из лозунгов, а самой что ни на есть приземлённой. Свободы дышать, свободы владеть настоящим инструментом, а не тем, что выдали по разнарядке, свободы просто уехать.
План родился не вдруг. Он вызревал месяцами, возможно, годами, в долгих разговорах после концертов, когда автобус вёз их по ночной сибирской трассе. Идею подал кто-то из братьев — точное авторство теперь не установить, и каждый оставшийся в живых валил вину на мёртвых. Идея была проста, как всё гениальное и всё безумное. Угон самолёта. Рейс на Ленинград. Захватить борт, заставить экипаж изменить курс и лететь на Запад. В Лондон. Или в Париж. Или в любую точку на карте, где нет этой серой безысходности, где музыку слушают не по разнарядке, и где семья могла бы начать новую жизнь.
Оружие — вот что выдавало не профессиональный, а самодеятельный характер этой преступной затеи. Два обреза, изготовленные кустарным способом из охотничьих ружей. Самодельные бомбы — грубые, начинённые порохом и рубленым металлом, спрятанные в футлярах для контрабаса и в недрах дорожных сумок. За несколько дней до вылета братья провели «репетицию». Нет, не музыкальную — они выехали в лес под Иркутском и устроили испытания. Грохот самопальных взрывов разорвал тишину сибирской тайги, но никто не обратил внимания. Мало ли баловства? Взрывали породу на карьере. Овечкины методично учились убивать.
Утро 8 марта 1988 года. Аэропорт Иркутска. Семья загружается в самолёт, почти как на гастроли. Те же кофры с инструментами, те же чемоданы. Только в руках не ноты, а обрезы, а внутри контрабасного чехла — взрывчатка. На борту Ту-154, выполняющего рейс по маршруту Иркутск — Курган — Ленинград, семьдесят шесть пассажиров. Цветы ещё пахнут в целлофановых обёртках — праздник весны, женщины в нарядных платьях, мужчины с неловкими подарками. Овечкины занимают места в хвосте. Мать, Нинель Сергеевна, невозмутима, сыновья напряжены, как струны перед виртуозным пассажем. Взлёт. Набор высоты. Гул турбин — привычная музыка любого путешествия. По расписанию через три часа посадка в Кургане. Но для этого рейса расписание уже не имело значения.
Часы показывали начало первого, когда один из братьев поднялся с кресла. Никто из пассажиров не заподозрил неладного — ну идёт человек. Идёт… а потом резкое движение, и в руке блеснул металл. Крик, перекрывший гул двигателей: «Самолёт захвачен! Всем оставаться на местах!» Первая реакция — недоумение. Вторая — ужас, волной расходящийся от хвоста к кабине пилотов. Женщины вскрикнули, кто-то заплакал. Командир экипажа получил записку, накорябанную дрожащей, но решительной рукой: «Следовать в Лондон (Англия). Не снижаться! В случае неподчинения самолёт будет взорван. Выполняйте наше требование — это политическая акция!»
Вот она, ключевая фраза: «политическая акция». Они не считали себя бандитами. В их воспалённом сознании это был акт отчаяния, жест, который заставит мир обратить внимание на их беду. Они требовали не денег, не выкупа, не бриллиантов в обмен на жизни заложников. Они требовали курс на Лондон. Всего-то — новую жизнь.
Но командир, опытный пилот, прошедший не один инструктаж по поведению в чрезвычайных ситуациях, не мог просто так развернуть многометровую машину и лететь за рубеж. Внизу, в диспетчерских пунктах, уже подняли тревогу. На перехват подняты истребители. А на борту разворачивалась драма, расчерченная нотами страха. Овечкины вели себя всё более нервно. Угрозы сменились истерикой. Бортпроводницы, бледные, но пытающиеся успокоить обезумевших захватчиков, уговаривали не делать глупостей ради детей, ради матерей, летящих этим рейсом. Но уговоры наталкивались на глухую стену.
В Кургане самолёт сажать не разрешили. Борт выработал топливо и приземлился на военном аэродроме Вещево под Ленинградом. Серый бетон взлётной полосы, цепь оцепления, машины спецназа, замершие в стороне. Переговоры длились несколько часов. Братья требовали заправки, угрожая начать убивать заложников. Они уже показали, что не шутят — одна из бомб была приведена в действие. Взрыв не был смертельным для окружающих, но сам факт показал: эти люди не остановятся.
Наступил вечер. Сумерки сгущались над аэродромом, а вместе с ними сгущалась решимость тех, кто стоял в оцеплении. Штурм был неизбежен. Пассажиры, обессилевшие от страха, вжимались в кресла. Несколько заложников попытались бежать через открытые люки — кто-то срывался, падал, получал травмы, но продолжал ползти, подальше от этого ада. В суматохе братья открыли огонь. Прогремели выстрелы из обрезов, и одна из бортпроводниц, пытавшаяся утихомирить нападавших, была убита. Труп молодой женщины остался лежать в проходе — первая кровь, точка невозврата.
Что происходило в головах Овечкиных в этот момент? Историки и психологи будут писать о феномене «группового безумия», о том, как авторитарный стиль воспитания Нинель Сергеевны сломал в детях индивидуальную волю, превратив семью в закрытую секту с музыкой вместо молитв. Но никакие теории не объяснят тот ужас, когда мать, создавшая этот ансамбль, видя крах надежд, не остановила, а подтолкнула сыновей к финалу. По некоторым свидетельствам, перед штурмом она сказала: «Живыми не сдадимся». Это не было бравадой. Это был приговор.
Спецназ пошёл на штурм одновременно с нескольких точек. Группа захвата ворвалась через кабину пилотов и хвостовой люк. Короткий, яростный бой в тесном пространстве салона, заставленного телами заложников, багажом и трубами музыкальных инструментов. Крики «На пол!», грохот разрывов, едкий запах пороха и гари. Кто-то из Овечкиных привёл в действие взрывное устройство. По другой версии, бомба сдетонировала от пули спецназовца или от неумелого обращения. Вспышка, грохот и сразу — едкий, удушливый дым, поваливший из салона.
Самолёт загорелся. Пламя жадно пожирало пластик обшивки, кресла, остатки праздничных цветов. В этом огне корчились и гибли люди. Мать, Нинель Овечкина, погибла от пулевого ранения и ожогов. Четверо сыновей — от выстрелов и взрыва. Кто-то покончил с собой, не дожидаясь, пока огонь или пуля поставит точку. Когда огонь потушили, и дым рассеялся, следователи увидели картину, похожую на сюрреалистическое полотно. Обгоревший остов лайнера, а внутри — тела. Мёртвые братья, мёртвая мать. Исковерканные до неузнаваемости саксофоны и трубы, те самые инструменты, что ещё вчера играли джаз.
Семья перестала существовать. Выжили те дети Нинель Сергеевны, кто не был вовлечён в захват напрямую, младшие, оставшиеся в Иркутске, и дочь, которая жила отдельно. Искалеченные судьбы, навсегда отмеченные клеймом родства с «воздушными пиратами». А что же пассажиры? Погибло девять человек, не считая самих террористов. Более тридцати были ранены, обожжены, искалечены душевно и физически. День 8 марта, праздник весны, окрасился кровью и копотью.
Реакция государства была молниеносной и однозначной. Дело получило гриф «секретно». Информация в газетах — скупая, строго дозированная. «Преступники понесли заслуженное наказание», «слаженные действия правоохранительных органов». Ни слова о джазе, ни слова о мотивах, ни слова о системных проблемах, которые толкнули, казалось бы, благополучную семью на этот дикий шаг. Страна должна была забыть фамилию Овечкиных, вычеркнуть её из памяти, как досадное недоразумение.
Но забыто не было. В кулуарах музыкальных училищ, на застольях иркутской интеллигенции, в очереди за дефицитным импортным саксофоном — везде тихо, шёпотом, обсуждали трагедию. Как так вышло? Ведь талантливые же ребята. Ведь мать — героиня. Ответов не было, только версии, догадки и горькое послевкусие. Этот угон стал одним из первых звонков, возвещавших, что в системе дала трещину сама её человеческая основа. Что даже музыка, величайшее из искусств, способное смягчать души, может стать саундтреком к безумию.
История семьи Овечкиных — это не приключенческий роман и не детектив в чистом виде. Это чёрная, траурная оратория, исполненная на развалинах. В ней нет положительных героев, нет однозначных злодеев. Есть трагический разрыв между мечтой и реальностью, между искусством и жизнью, между желанием свободы и полным непониманием того, как эта свобода выглядит. Они хотели лететь в Лондон, чтобы играть джаз, но сыграли только один, последний аккорд — аккорд взрыва. И этот грохот заглушил все их прежние мелодии.
Пройдут годы, и о «воздушных пиратах» снимут фильмы и напишут книги. Сценаристы будут искать драму в семейных диалогах, режиссёры — воссоздавать духоту предперестроечного быта. Психологи напишут диссертации, музыковеды — статьи о влиянии семейного подряда на психику. Но что-то всегда будет ускользать. Может быть, тот самый взгляд с семейного портрета — напряжённый, устремлённый в будущее, в котором им не суждено было жить. Иркутская квартира опустела. Инструменты замолчали. Осталась только память — горькая, неудобная, сопротивляющаяся простым трактовкам.
Память о том, как музыка стала топливом для террора, а мечта о полёте обернулась падением в бездну. Ту-154, рейс, прерванный на полпути. Трагедия, которую не вытравить из летописи восьмидесятых никакими грифами секретности. И когда в каком-нибудь иркутском джазовом клубе молодой саксофонист выдувает грустную импровизацию, старожилы иногда замолкают, вспоминая тех, кто так и не долетел. Их песня осталась недопетой, их побег — несовершённым. Только пепел на бетонной полосе да звенящий вопрос, повисший в воздухе: как такое могло случиться с семьёй музыкантов?
