Память редко разговаривает с нами длинными фразами — чаще она бьет без предупреждения одним-единственным запахом или случайным жестом. Достаточно пройти мимо утренней пекарни на продуваемом ветрами перекрестке, вдохнуть густой, чуть сладковатый дух подошедшего теста и подпеченной ржаной корки, как время мгновенно складывается вдвое. В горле встает тугой, горячий ком, а перед глазами плывет тихая кухня, мигающий огонек конфорки или беленый бок печи и самые родные на свете руки, припорошенные белой мукой, словно первым чистым снегом.
1. За час до рассвета
Еще за окошком чернеет густая прохлада,
И сонные звезды качаются в темной воде,
И сны досматривают дети под шепот ветвей палисада,
Не зная ни взрослой тревоги, ни горькой беды.
А мама уже на ногах — в полумраке прихожей
Бесшумно скользнет, половицей стараясь не скрипнуть,
И старый платок на худые плечи набросит,
Чтоб в стылой избе у остывшей печи не продрогнуть.
В деревянной квашне просыпается тихое чудо:
Там дышит опара, вздымаясь живым облачком.
Откуда в усталых руках столько силы — откуда? —
Месить это тесто, склонившись над старым столом.
Мука оседает на пальцах прозрачной пыльцою,
Врезаясь в морщинки, как иней в кору тополей.
Она над квашнею склоняется, будто с мольбою,
Чтоб хлеб получился пышнее, мягче, добрей.
В тепле расплывается запах дрожжей и ванили,
И первые блики ложатся на чистый рушник.
Мы спали в кроватях и даже еще не ценили
Тот тихий, святой, материнский предрассветный часок.
Но стоит сегодня в чужом, равнодушном квартале
Услышать сквозь ветер забытый хлебный настой —
Как сердце сожмется от нежной и острой печали
По дому, где мама вставала за час до зари.
2. География маминых рук
Я смотрю на твои огрубевшие, тихие руки,
Что лежат на коленях, устав от бессчетных забот.
В каждой жилке на них — отголосок тревоги и муки,
В каждой складочке кожи — нелегкий, прожитый год.
Эти пальцы не знали ни шелка, ни праздного холенья,
Их ветра обжигали, колола в саду лебеда,
Но когда я вбегала с разбитым до крови коленом,
Твои руки лечили без всякого следа.
От ладоней твоих пахло корочкой свежего хлеба,
Парным молоком, укропом и чистым бельем.
Ты держала на них целый мир — от земли и до неба,
Согревая дыханьем наш старый, бревенчатый дом.
Помню, как ты месила крутое, податливое тесто:
То ладонью прижмешь, то разгладишь, как детский висок.
И на кухне не пахло ни скукой, ни серостью пресной —
Пахло полем пшеничным, где зреет тугой колосок.
Почему же мы поздно, так страшно и горько взрослеем,
Замечая сединки и сетку глубоких морщин,
Лишь когда сами в жизни от ветра и стужи немеем,
Оставаясь с судьбою безжалостной один на один?
Дай уткнуться лицом в эти теплые, мягкие сгибы,
Подышать этим запахом дома, муки и тепла.
Я за каждую кроху сказать тебе «мама, спасибо»
Ни тогда, в нашем детстве, ни после — сполна не смогла.
3. Горбушка из детства
Выйдешь, бывало, за двери с утра на крылечко —
Солнце слепит, в огороде роса серебром,
А из открытых сеней тянет жаркою печкой,
И караваи румяные дышат добром.
Выстроились в ряд на широкой доске деревянной,
Сверху укрыты льняным вышитым полотенцем.
Корочка глянцевым маслом блестит первозданно,
Манит к себе нетерпеливое детское сердце.
— Мама, ну можно отрезать хотя бы краюшку? —
Мама вздохнет, улыбнется устало углами губ,
Нож принесет и отделит хрустящую верхушку,
Густо посыплет кристаллом крупной соли вокруг.
Боже, какой это был неземной, удивительный праздник!
Хлеб обжигал нам ладони, крошился во рту,
Мякиш дышал на ветру, словно солнечный всадник,
Разом смывая любую обиду и маяту.
Сколько с тех пор довелось перепробовать разного:
В шумных столицах, в богатых заморских краях…
Только все кажется пресным, чужим и напрасным
Рядом с горбушкой, что мама держала в руках.
Встанет нечаянно ком посредине гортани,
Выступит слез непрошеных жгучая соль:
Нет ничего драгоценней простых воспоминаний,
Где еще живы и детство, и мамина боль.
4. Случайная пекарня в ноябре
Ноябрьский город продувает насквозь,
Спешат прохожие, подняв воротники,
И серой моросью пропитаны всерьез
Асфальт, витрины и холодные звонки.
Я шла со всеми в этом замкнутом строю,
Считая в мыслях вереницу мелких дел,
Как вдруг из двери на заснеженном краю
Тот самый запах на меня пахнул и слетел.
В подвальной булочной пекли обычный подовый,
Но этот теплый, чутькислый, ржаной аромат
Ударил в грудь с такой пронзительной бедовой
Волной, что ноги сами сделали шаг назад.
Я замерла у мокрой водосточной трубы,
Не в силах сдвинуться и выдохнуть слова.
Среди бетонной, оглушающей судьбы
Во мне внезапно детство ожило сперва.
Я увидела фартук в линялый синий горошек,
Услышала стук ножа о сосновый край стола,
И руки мамины — в муке до самых ладошек,
Которыми она косички мне с утра плела.
Стоят прохожие, обходят стороной,
А я глотаю слезы с дождевой водой:
Как страшно далеко тот берег мой родной,
Где пахло хлебом, мамой и вечной добротой.
5. Под вышитым рушником
В нашем доме к хлебу прикасались бережно,
Словно к таинству, сошедшему с икон.
Мама резала буханку плавно, неспешно,
Прижимая к сердцу теплый с двух сторон.
Ни одной упавшей крошки не сметали на пол —
Собирали в горсть на краешке стола.
Помню, как рассвет в оконные стекла капал,
И герань на подоконнике цвела.
Мама руки опускала в глиняную миску,
Заводила тесто с тихою мольбой,
Чтоб беда не подходила к нашему порогу близко,
Чтоб хранил Господь наш маленький покой.
В этом запахе ржаном, густом и терпком,
Было столько веры в завтрашние дни,
Что казалось: никаким ветрам и смерчам
Не задуть в окошке мамины огни.
Даже если в доме пусто и небогато,
Даже если за стеною вьюги вой —
Коль печется хлеб под низким сводом хаты,
Значит, род наш держится, значит, мир живой.
И теперь, когда штормит и рвутся снасти,
Я ладони к груди мысленно сложу —
И как будто снова в маминой я власти,
Под тем самым полотенцем нахожусь.
6. Фартук в мелкий цветочек
У мамы был фартук из ситца простого,
С кармашком, где нитки лежали и мел.
Он пах не духами французского кроя —
Он пах так, как дом наш дышал и звенел.
В нем путались запахи сдобного теста,
Топленого масла, печеных ранеток,
И не было в мире надежнее места
Для наших испуганных детских секретов.
Бывало, обидят мальчишки до рези в глазах,
Иль страшно приснится в полуночной мгле —
Прижмешься щекою в горячих слезах
К тому переднику, что в белой муке.
И мама рукою — широкой,шершавой,
От теплой духовки еще не остывшей —
Погладит по взъерошенной русой оправе,
Укроет от бури, над домом нависшей.
«Ну полно, родная, до свадьбы затянет,
Пойдем-ка на кухню, ватрушки поспели…»
И сразу обида растает в тумане,
И снова синицы поют на сирени.
Отдать бы сегодня все званья и книги,
Все шумные встречи и важный уют —
За то, чтобы снова, на краткие миги,
Уткнуться в тот фартук, где любят и ждут.
7. Пока нас ждут к субботнему столу
Мы приезжаем редко — всё дела,
Дороги, пробки, срочные задачи.
А мама с пятницы у кухонного стола
Свою усталость под улыбкой прячет.
Ей тяжело стоять подолгу у плиты,
Болят суставы к пасмурной погоде,
Но на столе опять румянятся холсты
Пирогов с капустой и яблоками в меде.
Мы входим в дом с морозного двора,
Стряхнув снежинки с курток и ботинок,
А в коридоре — теплая пора,
И дух печеный гонит прочь остуду льдинок.
Она суетится, ставит чайник на огонь,
Нарезать хлеб торопится к обеду,
И вдруг замрет ее прозрачная ладонь,
Прикрыв салфеткой свежую беседу.
Ты глянешь мельком на ее запястья —
Какие тонкие, как высохший листок! —
И захлестнет такое острое несчастье,
И перехватит в горле судорожный вдох.
Целуйте эти руки, не стесняясь слез,
Пока они еще заводят в доме тесто,
Пока ваш поезд под откос не снес
То единственное на земле святое место.
8. Рецепт, написанный без слов
Я просила у мамы: «Скажи, сколько сыпать муки?
Сколько соли кладешь ты и сколько дрожжей в опару?»
Мама только смеялась, касаясь моей щеки:
«Да на глаз, моя дочка. По сердцу и Божьему дару.
Ты послушай ладонями — тесто само пропоет,
Если в доме спокойно, оно поднимается в гору.
Хлеб не любит, когда в человеке обида живет,
Хлеб не терпит холодного взгляда и злого раздора».
Я смотрела, как ловко летают ее кулачки,
Как ложится косою плетеный узор каравая,
Как горят за очками смешливые два светлячка,
Словно тайну какую-то древнюю мне открывая.
В этом не было мерных стаканов и точных весов,
Только тихая нежность, вплетенная в каждую складку,
Только память прабабушек из довоенных лесов,
Отдававших детям последнюю в голод облатку.
Этот главный рецепт не запишешь в кулинарную тетрадь,
Не найдешь на страницах, потертых от времени, старых:
Надо просто уметь без остатка себя отдавать,
Чтобы хлеб выходил золотым от душевного жара.
9. Отражение в белой муке
Сегодня я сама стою у своего стола,
За окнами шумит чужой, огромный город.
Я миску широкую с полки достала и взяла,
Просеяла муку сквозь мелкое сито споро.
Влила молока, размешала щепотку соли,
Опустила ладони в податливый, мягкий ком —
И вдруг от внезапной, пронзительной, светлой боли
Застыла на кухне с припудренным рукавом.
Я глянула вниз, на свои побелевшие кисти:
Тот самый изгиб, те же жилки у самых ногтей,
То же плавное движение, точное, без корысти,
Каким моя мама кормила своих детей.
Время сделало круг. Я сама уже стала тою,
Кто встает на рассвете, чтоб в доме запахло теплом,
Кто хранит этот мир за своею надежной спиною,
Нарезая горбушки за шумным семейным столом.
Слеза сорвалась и упала в пшеничную горку.
Я шепчу в тишину, обращаясь сквозь толщу годов:
«Посмотри, моя родная, какая румяная корка…
Я запомнила всё. Я храню твою тихую любовь».
10. Неостывающий очаг
Года разбросают нас веером по городам,
Сотрутся тропинки, затянутся травами шрамы,
И старенький домик, где ветер гулял по садам,
Останется только в резной фотокарточке с рамой.
Но знаешь, душа не стареет и не устает,
Пока в глубине ее, в самом заветном пределе,
Тот мамин будильник негромкую песню поет,
И пахнет ржаным караваем в начале недели.
Когда навалится усталость свинцовым пластом,
И кажется — нету опоры в холодном тумане,
Я просто глаза закрываю и вижу наш дом,
И свет абажура, и мамины руки в сметане.
Я чувствую запах подсолнечного масла и ржи,
Горячий пар над разломленной пополам буханкой —
И словно спадает с души накипь фальши и лжи,
И рана любая затягивается спозаранку.
Пусть кружится вьюга и время торопит свой бег,
Мы живы, пока в нашей памяти теплится свято
Тот белый, мучной, нерастаявший мамин снег
На самых родных и усталых ладонях когда-то.
