Грохот дизеля сливался с гулом перегретого воздуха. Внутри стальной коробки было невыносимо душно, пахло соляркой, пороховой гарью и потом. Этот запах въедался в одежду, в кожу, казалось, он стал частью самого естества экипажа. Механик-водитель, сержант Алексей Соколов, до скрежета в зубах вглядывался в узкую смотровую щель триплекса. Рычаги фрикционов, скользкие от его собственных ладоней, вибрировали, передавая каждый камешек, каждую неровность раскисшей степной дороги.
Их тридцатьчетверка, видавшая виды машина с тактическим номером 147 на башне, ползла по дну неглубокой балки. Командир, младший лейтенант Виктор Зимин, которого все называли просто «Витя» или «Командир», стоял в башне, приникнув к панораме ПТК. Его голова в потертом шлемофоне едва возвышалась над краем открытого люка. Пыль, поднятая гусеницами, серым облаком оседала на его плечах, на стволе 76-миллиметровой пушки Ф-34 и на массивной лобовой броне.
— Леша, держи правее, к тем кустам, — раздался в шлемофоне голос Зимина, перекрывая треск помех. — Обойдем ту воронку, там, кажется, грязь по самые уши.
— Понял, командир, — коротко отозвался Соколов, чуть подавая на себя правый рычаг. Танк послушно, словно живое существо, вильнул кормой и начал забирать в сторону.
Это был третий день их наступления. После долгих месяцев отступления, горечи потерь и мучительного ожидания, их наконец бросили в бой. Фронт трещал, на карте росли синие стрелы ударов, и их бригада, входившая в состав танкового корпуса, должна была развить успех, прорваться в тыл противника и перерезать важную рокадную дорогу. Задача была простой лишь на бумаге. В реальности же каждый метр земли был нашпигован смертью. Огневые точки, замаскированные батареи, группы панцергренадеров с фаустпатронами — всё это могло превратить их рейд в братскую могилу.
Соколов бросил быстрый взгляд вниз, на ноги. Там, на моторной переборке, на разложенной плащ-палатке, спал заряжающий, рядовой Коля Свиридов. Совсем еще молодой паренек, почти мальчишка, с белесыми ресницами и вечно удивленным взглядом. Его перевели к ним из пополнения всего за неделю до начала операции, взамен погибшего под обстрелом Гриши. Коля еще не огрубел, не зачерствел душой, и сейчас, во сне, казался совсем ребенком. Губы его чуть шевелились, словно он разговаривал с кем-то из дома. Алексей почувствовал укол жалости, смешанной со злостью. Война не щадит таких.
Радист в башне, молодой, но уже опытный боец по фамилии Ким, напевал что-то заунывное на своем родном языке, настраивая передатчик. Его задачей было держать связь со штабом и соседними боевыми группами.
— Товарищ младший лейтенант, — вдруг ожил Ким, прижимая наушник рукой, — «Ромашка» запрашивает обстановку. Говорят, в квадрате 15–22 замечено движение колонны противника. Могут быть «тигры» или штурмовые орудия. Приказано усилить наблюдение.
Ким дернулся и распахнул глаза. Это слово — «тигры» — действовало на всех магически. Слухи о непробиваемой броне и мощной пушке немецкого тяжелого танка «Тигр» давно будоражили фронтовиков. Встреча с ним не сулила ничего хорошего.
— Принято, — спокойно ответил Зимин, хотя внутри у него все похолодело. Он знал эти слухи. Знал и то, что значит для него и его экипажа встреча с таким противником. Броня их «Т-34», надёжная, с рациональными углами наклона, всё же не была абсолютной защитой. И 76-миллиметровая пушка Ф-34, которая в сорок первом году щёлкала немецкие танки как семечки, теперь, против лобовой брони «Тигра», была эффективна только с очень близких дистанций, почти в упор. — Передай: «Вас понял. Следуем по маршруту, ведем наблюдение. Визуального контакта не имею».
Они проползли еще около километра. Балка, служившая им естественной маскировкой, заканчивалась. Дальше простиралось поле, залитое ярким июльским солнцем. Посреди поля, словно гигантские указатели, торчали два сгоревших немецких грузовика. А за ними, на пригорке, темнела полоска леса. Именно там, по данным разведки, проходила стратегическая рокада — их главная цель.
— Соколов, стоп, — скомандовал Зимин. — Ким, доложи: достигли рубежа атаки. Веду доразведку. — Он откинул люк полностью и поднес к глазам бинокль.
Картина была безрадостной. Поле, метров восемьсот в поперечнике, было идеальным полигоном для обороняющихся. В траншеях на опушке леса, без сомнения, сидят немецкие пехотинцы. Наверняка там же где-то прячутся и противотанковые орудия. И где-то там, возможно, ждет и тот самый танк, о котором предупреждали из штаба. Атаковать в лоб такую позицию даже на полном ходу — самоубийство.
— Значит так, экипаж, — голос командира зазвучал металлически, сквозь шлемофон, — слушай боевой приказ. До рокады — рывок по чистому полю. Нас там ждут. Наша задача — проскочить поле на максимальной скорости и с ходу ворваться на дорогу, расстреливая всё, что движется. Ким, как выйдем к лесу, отправишь в штаб сигнал «Атака». Свиридов, твоя задача — заряжать. Быстро и точно. Бронебойным. Осколочные — только по пехоте. Алексей… — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Леша, от тебя сегодня зависит всё. Маневрируй. Постоянно меняй направление и скорость. Преврати танк в неуловимую цель. Понял?
— Так точно, — хором ответили все, кроме Соколова. Он лишь поднял большой палец вверх, не отрывая взгляда от смотровой щели. Его дело маленькое: рычаги и педали. Его танк — его жизнь. Он знал эту машину до последнего винтика. Знал, как она воет на предельных оборотах, как кряхтит коробка передач при резком переключении, как тяжелеют фрикционы в глубокой грязи. «Т-34» в умелых руках мог творить чудеса. И он надеялся, что сегодня это случится.
— Заводи! — крикнул Зимин. — Полный газ!
Дизель взревел, выплюнув облако черного дыма. Танк, рыкнув, выбрался из спасительной балки и, набирая скорость, помчался по полю. Соколов сразу начал змейку, бросая многотонную машину то влево, то вправо. Главное сейчас — не дать наводчикам противника взять точное упреждение. Траки гусениц смачно хрустели по стерне, взбивая фонтаны земли. Командир, пригнувшись в башне, крутил панорамой, выискивая цели.
Первые выстрелы раздались почти мгновенно. С опушки леса блеснули вспышки. Несколько снарядов с визгом пронеслись мимо, один ударил в землю метрах в двадцати перед танком, вздыбив черный султан. Осколки звякнули о броню.
— Вижу пехоту! В окопах! — крикнул Зимин. — Свиридов, осколочный!
Коля, окончательно проснувшись, уже сжимал в руках тяжелый снаряд. Он дослал его в казенник, лязгнул затвор. Наводчик, чье место сейчас занимал сам Зимин, довернул башню, ловя в перекрестие панорамы мелькающие фигуры в серо-зеленых мундирах.
— Выстрел!
Танк вздрогнул от мощного грохота. В башне запахло кислым дымом. Стреляная гильза со звоном покатилась на пол. Снаряд разорвался прямо на бруствере окопа.
— Хорошо пошло! — радостно заорал Коля, хватая следующий. — Бронебойный!
Они неслись вперед. Скорость была уже за сорок. Соколов, стиснув зубы, работал рычагами, бросая корпус из стороны в сторону. Пот заливал глаза, но он не мог оторвать рук, чтобы утереться. Его мир сузился до рева мотора и обзора через узкую щель. Еще одна вспышка справа! Он инстинктивно рванул левый рычаг. Танк, взревев, резко развернулся на одной гусенице, подставив немецкому расчету свой широкий борт. И в ту же секунду вражеский снаряд ударил в башню.
Страшный грохот, скрежет разрываемого металла. Внутри все заволокло пылью и дымом. На мгновение все оглохли. Соколов почувствовал острую боль в плече — что-то отлетело. Но танк продолжал двигаться! Наклонная броня башни выдержала скользящий удар, снаряд срикошетил, оставив лишь глубокую борозду на стали и вмятину.
— Все целы?! — рявкнул Зимин, тряся головой, чтобы сбросить звон из ушей.
— Целы! — донесся слабый голос Кима. — Попадание в башню, снаряд срикошетил!
— Соколов, давай! Не останавливайся! — командовал Зимин, одновременно доворачивая башню в сторону, откуда был сделан выстрел. Он увидел его. Противотанковая пушка ПАК-40, притащенная каким-то тягачом, стояла у крайних деревьев. Расчет суетился, готовя новый выстрел.
— Леша, доверни чуть влево… Так… стоп!
Танк замер на долю секунды, и этого хватило. Зимин поймал в прицел орудие и широкоплечих артиллеристов. Выстрел! Бронебойный снаряд, выпущенный практически в упор, разворотил станину орудия. Взрыв боекомплекта разметал расчет и само орудие в стороны.
— Есть! — выдохнул Зимин. — Вперед!
Они ворвались на дорогу, словно ураган. Широкая грунтовая рокада была забита техникой. Несколько грузовиков, бензовоз, два бронетранспортера. Немцы, явно не ожидавшие, что одинокий советский танк с такой наглостью прорвется через их заслон, заметались в панике.
Танк «Т-34», оказавшись в гуще вражеской колонны, превратился в настоящего зверя. Соколов, больше не опасаясь флангового огня из леса, дал полный газ и направил машину прямо на ближайший грузовик, полный пехоты. Страшен был таранный удар многотонной стальной махины. Грузовик смялся, словно консервная банка, перевернулся и задымил. Зимин и Свиридов работали как единый, слаженный механизм. Выстрел — осколочным по бронетранспортеру. Выстрел — перелет. Свиридов, чертыхаясь, досылал новый. Выстрел! Бронетранспортер вспыхнул, из него посыпались горящие фигурки.
Ким, едва успевая менять ленту в пулемете, поливал свинцом разбегающихся пехотинцев. Его задачей было не дать никому из них прицельно выстрелить из фаустпатрона. Этот ручной гранатомет был одним из самых ненавистных для танкистов видов оружия. Кумулятивная граната, выпущенная из него, прожигала броню, как нож масло.
Дорога превратилась в филиал ада. Чадили подбитые машины, кричали раненые, рвались ящики с боеприпасами. Танк «Т-34», не снижая темпа, утюжил колонну, методично уничтожая цель за целью. Зимин уже не успевал считать подбитую технику. Главное было — не дать врагу опомниться, подавить организованное сопротивление.
И вдруг, на самой середине колонны, из-за поворота дороги, из-за горящего бензовоза, выполз он. Огромный, угловатый, с длинной пушкой и широкими гусеницами. Его темно-желтый корпус, покрытый разводами камуфляжа, казался несокрушимым монолитом. «Тигр». Он двигался медленно, словно хищник, уверенный в своей силе. Башня его начала медленно разворачивать в их сторону свое 88-миллиметровое орудие, похожее на длинный хобот смерти.
Внутри тридцатьчетверки на мгновение воцарилась гробовая тишина. Каждый понимал, чем это грозит. Лобовая броня «Т-34» в ста метрах для этой пушки — как фанера.
— Тигр! Прямо! — одновременно крикнули Соколов и Ким.
Зимин похолодел. Выхода не было. Сзади — дым и огонь, по обочинам — ров. Развернуться — значит подставить борт под гарантированное пробитие. Оставалось только одно — безумная, самоубийственная лобовая атака, чтобы сблизиться на дистанцию, с которой их пушка сможет пробить борт «Тигра». Но для этого нужно было прожить целую вечность под прицелом его орудия.
— Соколов! Газ до отказа! Иди прямо на него! Змейкой! — проорал Зимин, удивившись твердости собственного голоса. — Сувиридов! Подкалиберный! Ким, готовь дымовую шашку!
Танк «Т-34» рванулся вперед навстречу стальному чудовищу. Расстояние сокращалось стремительно. Соколов делал невероятные вещи, швыряя тридцатьчетверку из стороны в сторону так резко, что казалось, у нее сейчас лопнут траки. Он видел, как медленно, неотвратимо поворачивается вслед за ними длинный ствол «Тигра». Игра со смертью велась на долях секунды.
Вспышка! «Тигр» выстрелил первым. Снаряд, предназначавшийся им, ударил в землю ровно в том месте, где танк был мгновение назад. Соколов ушел из-под удара. «Т-34» продолжал нестись. Сто метров. Восемьдесят. Сердце грохотало в такт дизелю. Зимин ловил в прицел борт вражеского танка. Нужен был идеальный угол.
— Леша, приготовься! Резко влево на счёт три! Раз… два… ТРИ!
Соколов рванул левый рычаг до упора. Танк, скрежетнув гусеницами, резко развернулся, подставляя «Тигру» лоб, но давая Зимину возможность для выстрела в борт. В этот же миг Ким выбросил через люк дымовую шашку. Густой белый дым начал заволакивать обзор немецкому наводчику.
Но тот, видимо, был опытным стрелком. Второй снаряд «Тигра» не заставил себя ждать. Он ударил в лобовую броню тридцатьчетверки, как раз в район смотровой щели механика-водителя. Это был не рикошет, не скользящий удар. Это было прямое попадание.
Адский грохот, ярчайшая вспышка. Танк содрогнулся так, словно налетел на бетонную стену. Смотровой триплекс брызнул осколками стекла. Острая боль пронзила лицо Алексея. Он закричал, инстинктивно бросив рычаги и закрыв лицо руками. Танк, потеряв управление, начал беспомощно разворачиваться на месте. Внутри все наполнилось едким дымом. Мотор заглох.
— Соколов! Леша! — закричал Зимин, видя, что командирский прибор наблюдения разбит вдребезги, и чувствуя, как носом пошла кровь от контузии. Механик-водитель не отвечал. Танк был обездвижен и представлял собой идеальную мишень.
Немецкий наводчик не был бы немцем, если бы не воспользовался моментом. Он уже навел орудие на беспомощную тридцатьчетверку. Сейчас второй снаряд неминуемо добил бы их. Зимин увидел в свою панораму, как хищно смотрит на них ствол «Тигра». Времени на раздумья не было.
— Свиридов! Стреляю из пушки! — рявкнул он, ловя в перекрестие бортовую броню вражеского танка, прямо между катков. Расстояние было менее пятидесяти метров. — Стреляй!!!
Грохот выстрела совпал со вспышкой на срезе ствола «Тигра». Два выстрела слились в один чудовищный грохот.
На какое-то мгновение мир перестал существовать. Танк «Т-34» качнуло. Но взрыва внутри не последовало. Их снаряд, подкалиберный, с вольфрамовым сердечником, выпущенный с отчаяния и ярости, ударил в борт «Тигра» на долю секунды раньше. Он прожег бортовую броню, прошил боевое отделение и вызвал катастрофическую детонацию боекомплекта.
Там, где мгновение назад стоял грозный «Тигр», взметнулся огненный шар. Башню, весившую более десяти тонн, подбросило в воздух, словно игрушку. Сорванный взрывом ствол пушки отлетел в сторону. Мощная ударная волна ударила по тридцатьчетверке, заставив ее содрогнуться от носа до кормы. Взрывом затушило начавший было разгораться пожар в моторном отсеке.
Внутри советского танка наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь шипением остывающего металла и треском горящих обломков снаружи. Зимин, оглушенный, с трудом перевел дух. Он посмотрел в панораму. На месте «Тигра» чернела огромная воронка и валялись искореженные, горевшие куски брони.
— Коля… Ким… Леша… — прохрипел он. Ответом ему была тишина.
— Ким-м… Свиридов… Отзовитесь! — повторил он, чувствуя, как к горлу подкатывает ком.
— Я… я тут, командир, — раздался слабый голос Кима. — Контузило маленько. Рация разбита вдрызг.
Из башни, цепляясь за поручни, показался Свиридов. Лицо его было черным от копоти.
— Живой, Витя, живой я, — выдохнул он. — А Леша?
Зимин с трудом открыл свой люк, спрыгнул на броню и, пошатываясь от слабости и звона в ушах, подбежал к люку механика-водителя. Рванул его на себя.
Внутри было страшно. Смотровая щель зияла рваной дырой. Всё было залито кровью. Алексей Соколов сидел, откинувшись на спинку сиденья. Голова его, в обгоревшем шлемофоне, безжизненно свесилась на грудь. Лицо представляло собой кровавую маску. Он погиб на месте, приняв на себя осколки брони.
Зимин, матерясь сквозь зубы, спрыгнул в люк. Он приподнял голову друга, надеясь на чудо. Чуда не было. Соколов был мертв. Его руки, которые еще минуту назад так виртуозно управляли бронированной машиной, безвольно обвисли. Он отдал свою жизнь за этот маневр, за этот последний, победный выстрел.
Командир закрыл глаза сержанту и выбрался наружу. Он встал на броню во весь рост, даже не думая о том, что рядом могут быть враги. Его лицо, разбитое осколками и перепачканное кровью и копотью, было страшным. Он медленно стянул пробитый шлемофон и долго смотрел на дымящуюся воронку, на горящие остовы машин, на искореженный металл.
— Прощай, Леша, — тихо сказал он. — Ты вытащил нас…
Из башни выбрались Свиридов и Ким. Увидев застывшее в люке тело механика, они всё поняли без слов. Коля, еще совсем мальчишка, всхлипнул, но быстро взял себя в руки. На этой войне смерть была слишком частым гостем, чтобы давать волю чувствам надолго.
Они стояли на броне своего разбитого, но не сломленного танка, посреди дымящегося поля боя…
