Бой затих примерно час назад, но воздух всё ещё был пропитан запахом гари, солярки и того особого, металлического запаха пыли, который оставляет после себя грохот гусениц по булыжнику. Старший лейтенант Орлов, тяжело опираясь на искореженный пулеметный турельный щиток, спрыгнул с брони своей машины на брусчатку. Ступни, даже сквозь кирзовые сапоги, ощутили не тепло летнего дня, а жар, всё ещё исходивший от надсадно дышавшего двигателя и прогретой на солнце броневой стали. Он привалился спиной к огромному, в три человеческих роста, борту, чувствуя, как вибрирует корпус, словно живое существо. Танк, его экипаж и он сам были одним целым — организмом, пережившим очередную дозу адреналина и уцелевшим вопреки, казалось бы, всем законам физики и вероятности.
Их трехбашенный гигант, махина, которую в училище на плакатах называли «сухопутным линкором» или просто «средним танком», стоял, застыв на перекрестке, уткнув короткоствольное семидесятишестимиллиметровое орудие главной башни в пролом обугленной стены аптеки. Две малые пулеметные башенки по бокам от механика-водителя смотрели в разные стороны, словно пара подслеповатых глаз моллюска, ищущих новую опасность. Орлов знал каждый их поворот, каждый скрежет уставшего механизма. Эта машина была не просто сталью и огнем. Это был его дом, его ответственность и, как он с горечью осознавал в такие минуты затишья, его гроб, который, к счастью, сегодня не захлопнулся.
Все началось ранним утром, когда их батальон, переформированный в Виннице, получил приказ выдвигаться к намеченному пункту сбора для поддержки наступления стрелкового полка. В предрассветных сумерках три десятка танков, выкрашенных в стандартный зеленый 4БО, выползали из леса, лязгая траками, оставляя на росистой траве глубокие рваные колеи. Их машина, выпущенная Кировским заводом незадолго до начала всех этих событий, отличалась от более старых моделей коническими башнями и дополнительным бронироваем. Лейтенант, которому едва исполнилось двадцать два, накануне получил под командование полностью укомплектованный экипаж. Это была редкая удача — все, кроме механика-водителя, были необстрелянными, вчерашними курсантами, но выбора не было. Война диктовала свои правила, и на сплочение отводились часы, а не недели.
Механик-водитель, сержант Дорохов, угрюмый мужик лет под сорок из-под Рязани, крякнул, вылезая следом за командиром. Он обошел нос танка, постучал сапогом по ходовой — привычка, выработанная годами службы на тракторах. «Гусеницы не ослабли, командир. Ходовая держит. А вот радиатор бы посмотреть, греется он у меня. Натужно дышит, сил нет», — пробубнил он, стягивая промасленный шлемофон. Орлов кивнул. Он понимал, что Дорохов чувствует машину не через приборы, а через вибрацию в рулевых рычагах, через запах перегретого масла, через ту почти неслышную уху дилетанта смену тональности рева двигателя М-17. Для сержанта этот танк был не просто механизмом, а почти живым существом, и его ворчание по поводу перегрева было равносильно диагнозу врача.
В малых башнях размещались два башенных стрелка из вчерашних мальчишек. Слева — Коля Мальцев, тонкий и звонкий, как стебель, с бледными глазами мечтателя. Он вел непрерывную запись в потрепанной тетрадке, именуя это «феноменологией войны». Справа — Володя Сидорчук, шумный, коренастый и абсолютно бесстрашный, единственным недостатком которого была склонность залипать на гашетке своего пулемета Дегтярева, в угаре боя расходуя диски быстрее, чем заряжающий успевал их набивать. В главной башне правил бал заряжающий Закир Хабибуллин, татарин с золотыми руками, способный на ощупь найти в кромешной темноте любой снаряд, и башнер-наводчик, расчетливый ленинградский слесарь Гриша Аверченко. Вот так, в тесноте и лязге, они стали семьей.
Радиостанция ожила первой. Эфир, забитый шипением, взорвался тревожным голосом комбата: «Орион-один, я — Сокол. На квадрат три-шесть выдвинулись «гости» с тяжелыми аргументами. Приготовить подарки к встрече». «Гостями» командир батальона называл немецкие средние танки, а «тяжелыми аргументами» — артиллерию. По данным разведки, на их участке фронта противник подтягивал Pz. IV модернизированной версии и батарею 88-миллиметровых зениток, используя их против наземных целей. Орудие их танка — Т-28, хоть и было настоящей артиллерийской системой, а не пукалкой, — по бронепробиваемости уступало длинноствольным немецким «дубинам». Им оставалось рассчитывать только на маневр, внезапность и слаженность действий. Орлов занял место командира, надел шлемофон, подключился к переговорному устройству и, глядя в перископ, скомандовал: «По машинам! Короткими — вперед!»
Дорохов включил передачу, и махина весом в двадцать пять тонн дернулась, с хрустом сминая остатки плетня. Гусеницы перемалывали в труху ветки, камни и всё, что попадалось на пути. Тряска внутри была страшной. Орлов стоял, уперевшись ногами в погон, чтобы не грохнуться при резком крене. Сквозь смотровые щели было видно плохо, мир сужался до мелькающих полосок света. Аверченко вращал главную башню в поисках целей, безуспешно пытаясь поймать в панораму мелькнувший за холмом силуэт.
Первый бой произошел спустя двадцать минут. Они шли вдоль опушки рощи, когда слева, из высокой ржи, блеснул выстрел. Болванка с противным визгом срикошетила от лобового листа корпуса, высекая сноп искр. В ушах зазвенело, внутри башни запахло окалиной. «Вижу цель! Бронебойным заряжай!» — заорал Орлов, но Хабибуллин уже досылал снаряд. Прятавшийся в засаде легкий танк противника попятился, пытаясь скрыться, но Аверченко, поймав его на перекрестие, плавно довернул маховик. Выстрел. Глухой, тяжелый удар сотряс машину. Огненный цветок распустился на месте вражеской бронемашины, разбрасывая обломки.
Но радость была недолгой. Мальцев из левой башенки, наблюдавший за правым флангом, почти простонал в ТПУ: «Товарищ лейтенант! Справа-двадцать, вижу несколько машин. Крупные. Обходят!» Немецкие танки, грамотно используя складки местности, заходили им во фланг. Это был смертельный маневр. Броня их корпуса и башен, хоть и была солидной, не выдерживала прямых попаданий с близких дистанций. Нужно было срочно менять позицию, подставляя врагу под удар более толстую лобовую часть.
«Дорохов, задний ход! Уходи в низину!», — скомандовал Орлов. Двигатель взревел, обдавая жаром радиатор. Дорохов рванул рычаги, и многотонный танк, лязгая гусеницами, пополз назад, втягиваясь в небольшой овраг, густо заросший ольхой. Это были те драгоценные секунды, которые решают всё. Ветки хлестали по броне, словно кнуты великанов. Танк проползал под уклон, когда над их головами, прошивая листву, пронеслись два огненных росчерка. Стреляли с дальней дистанции. Орлов понимал, что, оставаясь на месте, они станут легкой мишенью для артиллерии, которую обязательно вызовут немцы.
Проблема машин их типа заключалась в архаичной компоновке и необходимости управлять боем чуть ли не вслепую, в отличие от более простых однобашенных схем. Командир был зажат в тесной башне, ограниченный обзором из командирской башенки и перископов, в то время как ему нужно было координировать огонь сразу из трех точек. В этом хаосе грохота и дыма Орлов чувствовал, как его мозг плавится от перегрузок. «Коля, Володя! По пехоте, если подойдут, огонь по моей команде! Не высовываться!» Мальцев и Сидорчук в своих скорлупках были глазами и ушами машины. Сидорчук не выдержал и дал короткую очередь из своего пулемета в сторону кустарника, откуда ему померещились перебегающие тени. «Отставить, Сидорчук! Позицию не демаскировать!» — прикрикнул командир.
Через несколько минут ад разверзся по-настоящему. Сначала прилетели мины, вспахивая землю вокруг оврага, засыпая броню комьями грязи и осколками. Затем, когда дым немного рассеялся, прямо на бруствере, метрах в трехстах, возник Pz. IV. Это был опытный экипаж. Немец подставил им лоб, зная, что отсюда его трудно взять. Два выстрела раздались почти одновременно. Немецкая болванка ударила в маску орудия главной башни, контузив Аверченко, но броня чудом выдержала. Их же снаряд, выпущенный почти наугад, взорвался рядом с гусеницей врага, оставив его без хода. Машина закрутилась на месте.
В этой суматохе Орлов увидел главную цель — позади подбитого танка мелькнули силуэты бронетранспортеров и грузовиков с пехотой. Немцы спешивались. Это был момент истины. «Осколочным — огонь!» — закричал он, понимая, что пехота с гранатами и связками взрывчатки куда опаснее обездвиженного танка. Т-28 рявкнул снова. Снаряд разорвался в самой гуще перебегающих фигур. Мальцев и Сидорчук, получив разрешение, наконец смогли реализовать свою ярость. Пулеметы из двух малых башен заливали поле смертоносным ливнем, простреливая участок за участком. Трассеры, словно раскаленные струны, перечеркивали пыльное пространство. Отстреливаясь, получив свою порцию свинца, немцы начали откатываться назад, к лесополосе. Атака захлебнулась.
Во время короткой передышки Дорохов доложил, что двигатель перегревается всё сильнее, и указал на подозрительный стук в левом фрикционе. Орлов откинул люк, высунувшись по пояс, чтобы глотнуть свежего воздуха, смешанного с порохом и дымом. Его взгляд упал на броню башни. Свежие борозды, словно шрамы на лице старика, испещряли закаленную сталь. На внутренней стороне люка кто-то из экипажа мелом старательно выводил счет подбитым целям. Рядом с первым, неровным крестиком, означавшим легкий танк, Сидорчук уже пририсовывал второй, изображая нечто, напоминающее грузовик. Хабибуллин отпаивал водой всё ещё контуженного Гришу Аверченко.
Связь снова ожила. На этот раз голос комбата был сухим и напряженным: «Орион-один, прием. Отходите к мельнице. Мы начинаем контратаку. Ваша задача — подавить ДОТ на высоте Безымянной. Иначе стрелков не поднять». Это была критическая задача. Их танк, с его короткоствольным орудием, не был идеальной машиной для стрельбы по хорошо укрепленным огневым точкам с закрытых позиций, но артиллерия к тому моменту запаздывала с развертыванием. Пришлось вновь заводить мотор и ползти, огибая воронки, туда, где на горизонте маячил остов старой каменной мельницы.
Путь лежал через ржаное поле, подожженное обстрелом. Валил черный удушливый дым. Видимость упала до нескольких метров. Дорохов вел машину практически вслепую, доверившись своему звериному чутью и командам Мальцева, который видел чуть больше из своей боковой башенки, приподнятой над уровнем дыма. «Левее, еще полкорпуса! Прямо яма!» Внутри стоял невыносимый смрад. Даже через фильтры противогазов, которые они натянули, чувствовался запах гари. Дышать было тяжело. Орлов молился только об одном — чтобы под прикрытием этой дымовой завесы они не налетели на противотанковый ров или расчет с фаустпатронами.
Мельница вынырнула из дыма неожиданно, словно призрак. Сразу за ней открылась та самая Безымянная высота, изрытая траншеями и блиндажами. Немецкий ДОТ, умело врезанный в склон холма и замаскированный сеткой и дерном, плевался огнем, прижимая к земле цепи наших пехотинцев. Серые фигурки залегали, не в силах штурмовать высоту в лоб. Засевшее в бетонном каземате орудие било методично и страшно. Команда Орлова получила приказ «подавить», что на языке танкистов означало одно — из этого ДОТа не должно донестись ни одного выстрела.
Действовать нужно было стремительно. «Дорохов, газуй прямо, к подножию! Нам нужен угол, иначе снаряд срикошетит от плит!» — скомандовал он, прекрасно осознавая, что именно подставляет лоб танка под кинжальный огонь. Тактика была самоубийственной, но единственно верной. Главное — успеть нанести удар до того, как враг наведет на них свое орудие. Танк рванулся вперед, переваливаясь на ухабах. Из вражеских окопов по ним открыли шквальный ружейный огонь, уши наполнились дробным стуком пуль, словно по крыше во время града. Мальцев и Сидорчук, не дожидаясь приказа, начали поливать траншеи из своих пулеметов, заставляя вражескую пехоту пригибаться.
Стрелок из ДОТа явно нервничал. Он выстрелил первым, но в спешке взял слишком высоко, и снаряд пролетел над командирской башенкой, едва не сорвав люк. Орлов на мгновение ослеп и оглох от воздушной волны, ударившей в лицо, но сознания не потерял. «Аверченко, голубчик, не подведи! На десять часов, ориентир — сломанное дерево! Сейчас он перезарядится и влепит нам в лоб!» Аверченко, всё еще плохо слыша после контузии, действовал на каком-то автоматизме, заложенном тысячами часов тренировок. Он довернул башню, шкалы его прицела плясали перед покрасневшими глазами. Хабибуллин, сцепив зубы, вогнал в казенник очередной снаряд, на этот раз дымовой — чтобы создать дополнительный ориентир или ослепить амбразуру.
Выстрел! Стальная гильза со звоном выскочила на пол башни. Снаряд ушел точно в цель, подняв фонтан земли и обломков рядом с амбразурой. Не перебили! «Повторить!» — закричал Орлов, чувствуя, как холодеет всё внутри, потому что их положение было статично, а значит, смертельно опасно. В этот момент Сидорчук, заметивший вспышку в другой, боковой амбразуре, мгновенно перенес туда огонь своего пулемета. Его трассеры, словно пчелы, зло впивались в темное отверстие, не давая противнику вести прицельную стрельбу. Этот пулеметный зуд дал Аверченко те самые драгоценные три секунды. Второй снаряд, выпущенный почти с той же точки, с оглушительным грохотом вошел точно в бетонный зев каземата.
Внутри ДОТа что-то глухо ухнуло. Из всех щелей, из вентиляционных отдушин, из амбразуры повалил густой, маслянистый черный дым вперемешку с пламенем. Сдетонировал боекомплект или подбили орудие прямо в расчете. Прямых попаданий из пулеметов больше не было, пехота врага, деморализованная гибелью главного узла обороны, начала поспешно отступать по ходам сообщения. Полк, поднявшись в атаку, с криком «Ура!» хлынул на высоту.
Но бой для экипажа на этом не кончился. Внезапно по корпусу танка, словно кувалдой великана, нанес удар артиллерийский снаряд. Попадание пришлось в левую гусеницу в районе ленивца. Танк дернулся и заскрежетал, беспомощно развернувшись на месте. Их разглядел немецкий артиллерийский наблюдатель, и теперь по ним вела огонь батарея полевых орудий. Снаряды ложились всё ближе, засыпая машину осколками и щебнем.
Орлов понял, что это, возможно, конец. Заглохнуть двигатель они не дали, но Дорохов, осмотревшись через свой лючок, с ужасом в голосе доложил: «Командир, гусеница в клочья! Фрикцион, кажись, тоже накрылся». Ремонтировать ходовую под орудийным огнем было немыслимо. Подвижная, быстрая в маневре машина превратилась в неподвижный дот, который артиллерия противника методично расстреливала. «Приготовиться покинуть машину!» — дал он самую страшную для танкиста команду. Однако Орлов тут же отменил приказ. Вокруг рвались фугасы, и бежать в поле было равносильно самоубийству. Оставалось только одно — имитировать гибель, а затем контратаковать из засады, если враг подойдет ближе.
Он приказал всем затаиться, а Дорохову — открыть сливные краны и поджечь промасленную ветошь недалеко от кормы, создав иллюзию пожара. Противник должен был поверить, что они подбиты и горят. Зловещий черный дым повалил из моторного отделения, смешиваясь с гарью горящего ДОТа. Немецкие артиллеристы, посчитав задачу выполненной, перенесли огонь на наступающую пехоту.
Экипаж замер в полумраке танка, объятый тишиной, нарушаемой лишь шипением остывающего металла. Орлов видел лица своих ребят. Мальцев, привалившись к пулеметному щитку, смотрел куда-то в пустоту, его тетрадка, выпавшая из кармана, валялась на стреляных гильзах. Сидорчук, нервно сглатывая, нянчил перегретый ствол своего ДТ, словно ребенка. Хабибуллин перевязывал голову Аверченко, у которого из носа опять пошла кровь из-за повторной контузии. А Дорохов не вылезал из своего люка, вслушиваясь в канонаду.
Они провели в танке несколько часов, ожидая наступления темноты. Дым рассеялся, бой откатился дальше на запад. Только тогда Орлов решился открыть люк и оценить повреждения. Левая гусеница действительно была разорвана в клочья, ленивец погнут, но катки, хвала кировским металлургам, уцелели. Под покровом сумерек Дорохов и Хабибуллин, как заправские ремонтники в полевых условиях, начали колдовать над ходовой частью. Они стягивали разорванные траки, соединяли их оставшимися пальцами, и эта работа под холодным, моросящим дождем, при свете ручных фонариков, была последним, самым изнурительным боем этого дня.
Сейчас, стоя у борта и видя, как Дорохов в очередной раз, присев на корточки, копается в искореженном ленивце, Орлов ощущал странное, горькое счастье. Счастье от того, что запах гари — это не запах их горящей плоти. Счастье от того, что броня, принявшая на себя десяток скользящих ударов и прямое попадание в каток, выдержала. Он провел ладонью по грубой, холодной стали, испещренной кавернами от осколков. Механик-водитель, проследив за его жестом, выпрямился и вытер руки о замасленный комбинезон. «Ничего, командир, до батальона дотянем. Зверь-машина. Она нас вытащит». Орлов кивнул, похлопав ладонью…
