Запах солярки въелся в комбинезон настолько, что, казалось, его не вытравить никакой щёлочью. Механик-водитель Степан Ковальчук, вытирая руки промасленной ветошью, обошёл вокруг своей машины. Холодный осенний ветер пробирал до костей, но Степан не замечал его, как не замечает мать прохлады, укрывая одеялом разметавшегося во сне ребёнка. Он смотрел на угловатый силуэт танка БТ-2, застывший на опушке леса, и в глазах его читалась сложная смесь чувств: нежность, усталость и глубокая, почти отцовская тревога.
Советский танк БТ-2 был для него не просто набором металлических листов, двигателя и гусениц. Это был дом, который постоянно норовил сломаться, друг, который никогда не предавал в бою, и капризное, требовательное существо, пожиравшее время, силы и бесценные литры топлива. Впрочем, когда эта махина, взревев своим авиационным мотором М-5, срывалась с места и, подняв гусеницы, мчалась по разбитому шоссе на одних катках, Степан забывал обо всех её недостатках. Скорость была единственной валютой, которой эта война платила за жизнь.
Их батальон, переброшенный под Харьков в сентябре сорок первого, походил на цыганский табор, собранный с бору по сосенке. Основу его составляли лёгкие машины: потрёпанные Т-26, несколько быстроходных БТ-5 и их, экипажи ветеранов, получивших свои танки БТ-2 ещё в тридцать втором. Тогда эти машины считались чудом инженерной мысли, наследниками американского Кристи. Конструкторское бюро под руководством А.О. Фирсова довело сырую американскую идею до ума, создав машину, способную передвигаться без гусениц. Тогда, на учениях, это вызывало восторг у высокого начальства. Танк БТ-2 парил над полями, поднимая клубы пыли, легко перемахивая через неглубокие рвы, уходя от условного огня противника. Сейчас же, в реалиях сорок первого, это было совсем не шоу.
Командирский танк БТ-2 с бортовым номером «12» стоял в неглубоком капонире, наспех вырытом сапёрной лопаткой. Башня с 37-миллиметровой пушкой «Гочкис» была развёрнута в сторону серого горизонта, откуда доносился низкий, утробный гул. Степан знал этот звук. Он отличал гул немецких танков от гудения «Юнкерсов» так же легко, как крестьянин различает голоса своих коров. Немцы снова перегруппировывались, накапливая силы для очередного броска. Для них этот участок фронта был лишь строчкой в оперативной сводке, для Степана и его товарищей — полосой земли, которую нужно удержать любой ценой, даже ценой собственной жизни и жизни верного БТ-2.
— Ну что, старушка, дадим им просраться? — голос командира, лейтенанта Павла Горелова, вывел Степана из задумчивости. Павел был молод, горяч и, как казалось Ковальчуку, слишком любил красное словцо. Он вылез на броню, по-хозяйски похлопав ладонью по холодной стали башни. — Как движок, Степан Васильевич? Не подведёт?
— М-5, он как барышня с Невского: сегодня пляшет, завтра капризничает, — проворчал Степан, заправляя ветошь в карман. — Но крутится. Я ему ночью, пока вы спали, свечи перебрал, карбюраторы продул. Только вот левый отсек топливного бака течёт. Шов разошелся. Залатал я его холодной сваркой и мылом, но долго ли продержится? Ему бы в ремонт, в мастерские, на недельку-другую…
— Мастерские у нас теперь, Степан, за сто километров в тылу, и их вчера разбомбили, — оборвал его лейтенант. Голос его стал жёстким. — Так что залатай, как можешь. Твоя машина, Ковальчук, — это глаза и уши нашего взвода. Без неё я как без рук. Разведка боем. Твой БТ-2 самый быстроходный. Пойдёшь вперёд, прощупаешь их оборону, засечёшь огневые точки. И, молю тебя, Степан, без самодеятельности. Не ввязывайся в чистом поле в перестрелку с их «Тройками» и «Четвёрками». Помнишь, чему я тебя учил? Бей из засады, с короткой дистанции. А нет дистанции — уходи, меняй позицию. Твоя главная задача — вернуться и привезти данные. Желательно, на своём ходу.
Степан хмыкнул. «Бей из засады». Хорошие слова. Только вот 37-миллиметровая пушка их танка БТ-2, доставшаяся в наследство от танка сопровождения пехоты, была практически бессильна против лобовой брони немецких средних танков. Пробить её можно было разве что в борт, да и то с дистанции пистолетного выстрела. Их спасение — маневр. Скорость, помноженная на хитрость.
Перед рассветом, когда туман, словно кисейная повязка, скрывал овраги и перелески, Степан запустил двигатель. М-5 чихнул, выпустил облако сизого дыма и зарокотал с нарастающей мощью. Этот звук, передававшийся вибрацией через всё тело танка БТ-2, был Степану слаще любой музыки. Он дёрнул рычаги, и машина, лязгнув гусеницами, поползла из капонира. В башне, прильнув к смотровым щелям, расположились лейтенант Горелов и заряжающий, молодой боец Тарас. Их лица были напряжены, но спокойны. Степан знал, что они доверяют ему, как доверяют капитану корабля, ведущему судно сквозь шторм.
Танк БТ-2 на скорости в сорок километров в час по пересечённой местности прыгал на кочках так, что клацали зубы. Степан чувствовал каждую неровность земли, пропуская её через рычаги управления, через педали, через седалище. Двигатель выл на высоких оборотах, выжимая из лёгкой, почти танкеточной, конструкции всё возможное. Этот бег по полю был не просто движением к цели, это был танец со смертью. Механик-водитель постоянно манипулировал рычагами фрикционов, меняя траекторию движения, сбивая с толку возможного наводчика немецкой противотанковой пушки. Прямолинейное движение на поле боя для экипажа БТ-2 было равносильно подписанию смертного приговора.
Достигнув небольшой рощицы на возвышенности, танк БТ-2 замер. Это была первая точка наблюдения. Степан приглушил мотор, чтобы не маячить лишним шумом. Он расстегнул ворот комбинезона. Внутри было жарко, пахло бензином и кислым потом. Лейтенант вытащил из планшета потёртую карту, сверился с компасом.
— Видишь, Степан? — Павел не отрывался от бинокля. — Восточная окраина деревни. Около двух взводов пехоты. Окапываются. У колодца — пулемётное гнездо. А вот это, видишь, у сарая… Колесо торчит. Это не наша техника. Противотанковая пушечка. «Колотушка», мать её.
Лейтенант лихорадочно писал в блокноте, сверяясь с ориентирами. Внезапно над их головами раздался мерзкий, воющий шелест. Мина легла с недолётом метров в тридцать, взметнув фонтан грязной осенней земли. Ветки осин срубленными пальцами посыпались на броню.
— Засекли, суки! — заорал Тарас. — У них там корректировщик!
— Полный газ! — скомандовал Горелов. — Уходим!
Степан не ждал команды дважды. Он рванул рычаги. Танк БТ-2, взревев, словно раненый зверь, рванулся с места задним ходом. Разворачиваться на узкой лесной дороге было самоубийством. Степан, глядя в триплекс заднего обзора, маневрировал между стволами. Миномётный обстрел усиливался. Мины рвались теперь слева и справа. Одна из них угодила в толстый дуб, разворотив его в щепу. Осколки барабанили по корпусу танка БТ-2, оставляя в броне безобидные вмятины, но выбивая душу из экипажа. Внезапно страшный удар потряс машину. Раздался скрежет, и танк резко клюнул носом вниз, а потом замер, накренившись.
— Что за чёрт! Ковальчук, докладывай!
Степан, оглушённый, мотнул головой. В глазах плясали черные точки. Он понял всё без наружного осмотра. Характер тряски изменился, левый борт просел. Он повернулся к командиру, и глаза его, как показалось лейтенанту, потухли.
— Гусеницу сорвало, товарищ лейтенант. Прямым попаданием, похоже. Разбит передний ленивец и два опорных катка.
Танк БТ-2 стоял посреди мелкого кустарника, беспомощный, словно жук, перевёрнутый на спину. Миномётный огонь стих. Видимо, немецкий наводчик счёл, что им достаточно одного прямого попадания. Степан знал, что будет дальше. Сейчас последует затишье, а затем, убедившись в неподвижности машины, они пришлют своих стрелков, чтобы добить подранка.
Они выбрались из машины, чтобы оценить повреждения. Зрелище было удручающим. Левая гусеница была разнесена в клочья, несколько траков безжизненно повисли на осях, дорожный каток превратился в бесформенный кусок металла. Танк БТ-2 лишился своего главного оружия — колеса, которое давало ему путь к отступлению.
Лейтенант Горелов, сжав зубы, смотрел на карту.
— Пешком не уйдём, — констатировал он. — До наших четыре километра открытого поля. Пехота противника срежет нас из пулемётов, как косой.
— Ну, значит, примем бой здесь, товарищ лейтенант, — тихо, но со странной, пугающей уверенностью сказал Тарас, сжимая карабин.
— Под трибунал захотел? — рявкнул Горелов. — У меня приказ доставить разведданные. Без этих квадратиков и кружочков батальон положат в первой же атаке. Думай, Ковальчук! Ты машину знаешь до последнего винтика. Мы поставим запаску на колесо, рулевое управление есть. Дотянем до наших на катках? По грунтовке?
Степан присел на корточки перед покалеченной ходовой. Танк БТ-2 был спроектирован для комбинированного движения. Снять гусеницу для марша по шоссе было штатной процедурой. Но то шоссе, а тут — разбитая, заваленная воронками и обломками техники дорога. С целой гусеницей с одной стороны и катками с другой, машина потеряет устойчивость, её будет кидать на ухабах, нагрузка на правый борт и трансмиссию возрастёт многократно. Но это был шанс.
— Сделаем, — коротко бросил он, скидывая ватник. — Тарас, цепляй буксирный трос за обломки! Нужно сдёрнуть всё это железо с катков, пока мы будем вывешивать борт домкратом.
Экипаж, сам танк БТ-2, три человека, объединённые общей бедой, превратились в единый механизм. Они работали молча, быстро, движимые не только инстинктом самосохранения, но и тем непостижимым солдатским упрямством, которое заставляет до последнего цепляться за свою боевую машину. Степан орудовал гаечным ключом, ловко сбивая остатки траков. Пот заливал глаза. На лбу, там, где он ударился о рычаг, медленно набухала огромная шишка. Но он забыл о боли. Его руки будто сами знали, за что хвататься. Для того чтобы поставить колесо на ленивец и ведущий каток, требовалось чудовищное усилие. Они использовали ломы и домкрат, матерясь и помогая друг другу, обдирая ладони в кровь.
Наконец, через час каторжной работы, уцелевшие опорные катки были освобождены. Левый борт ощетинился босыми резиновыми бандажами. Танк БТ-2 выглядел уродливо и асимметрично, как волк, лишившийся половины шерсти. Самое сложное было впереди. Запустив двигатель, Степан осторожно включил передачу. Машина, зарычав, дёрнулась. Используя реверсивное вращение гусеницы правого борта, он попытался развернуть танк БТ-2 на месте. Металл заскрежетал так, что заложило уши. Трансмиссия, не рассчитанная на такую варварскую нагрузку, стонала, но выдерживала. Медленно, сантиметр за сантиметром, тяжёлая машина разворачивалась, сдирая землю.
Выехать на дорогу удалось с пятой попытки. Танк БТ-2 рыскал, словно лодка без киля, его постоянно тянуло вправо. Степану приходилось прилагать титанические усилия, чтобы компенсировать крен и тягу. Он выкручивал рулевое колесо, потел и тихо ругался. Четыре километра пути к своим превратились в бесконечную пытку. «Только бы не заглохнуть, только бы не полетел кардан», — молился он про себя, вслушиваясь в натужный вой мотора. Бензин, как он и боялся, стал убывать быстрее. Запаянная шов течь из левого топливного бака дала трещину, и драгоценное горючее тонкой струйкой уходило в песок, оставляя за машиной мокрый, быстро испаряющийся след.
Их заметили, когда до линии соприкосновения оставалось меньше километра. Нет, это были не немцы. Свои. Красноармейский патруль, приняв искалеченную машину, выползающую из тумана, за вражескую трофейную технику, открыл шквальный ружейно-пулемётный огонь. Пули защёлкали по башне. Танк БТ-2 остановился. Горелов, высунувшись из люка, отчаянно размахивал зелёной ракетой — сигналом «Я свой». Но его не видели или не хотели видеть. Степан, сидя на месте механика-водителя, слышал, как пули высекают искры из брони. Свинцовый град колотил по триплексам. Ему казалось, что этот звук длится вечность, что сейчас какая-нибудь шальная пуля найдёт щель, и всё кончится, нелепо и глупо.
Крики и стрельба стихли так же внезапно, как и начались. Видимо, кто-то из командиров всё же разглядел в перекошенном силуэте знакомые обводы советского танка БТ-2. Когда Степан, шатаясь от усталости и нервного перенапряжения, вылез наружу, к машине уже бежали бойцы из боевого охранения. Один из них, молодой веснушчатый парень с перевязанной головой, виновато смотрел на изуродованный борт.
— Братцы, простите, Бога ради, — затараторил он. — Обознались. Думали, фрицы на нашем танке прорываются. Уж больно чудно выглядит ваш БТ-2, пополам перекошенный. Никак не признали!
Степан ничего не ответил. Он медленно обошёл танк, провёл рукой по многочисленным оспинам от пуль, по закопчённому выхлопному патрубку. Он не чувствовал обиды. Была только безмерная, свинцовая усталость. Они дошли. Машина, вопреки всему, вынесла их к своим. Из его глаз вдруг, неожиданно для него самого, потекли слёзы, прорезая грязные борозды на щеках.
Позже, в штабной землянке, пропахшей махоркой и мокрой шинелью, лейтенант Горелов докладывал обстановку. Данные, добытые в разведке, оказались бесценными. Командир батальона, сухой, с ввалившимися глазами майор, внимательно выслушал доклад, глядя на карту.
— А что Ковальчук? — спросил он, когда лейтенант замолчал. — Живой твой механик? Говорят, он на честном слове и на катках сюда доехал.
— Так точно, товарищ майор, жив. Машину, говорит, за неделю восстановим, если с запчастями помогут. Борта наварим, ходовую переберём.
Майор оторвал взгляд от карты и вздохнул. В этом вздохе была вся горечь сорок первого года.
— Запчастей нет, лейтенант. И не будет. Эту модель, сам знаешь, уже не выпускают. Вся надежда была на вас, на механиков. Но для боя твой танк сейчас непригоден. Его качнёт, и порвёт пополам на первой же кочке.
Майор помолчал, перевернул какую-то бумагу на столе и поднял на Горелова глаза.
— Танк БТ-2 с бортовым номером «12» из состава действующей армии вывести. Мотор, вооружение, коробку передач, оптику — демонтировать. Всё, что можно использовать. Остов… Остов пустить на запасные бронелисты для ремонта других машин. Это приказ.
Горелов вышел из землянки. Осенний дождь моросил, стирая следы недавнего боя с земли. Степан Ковальчук стоял под навесом, где уже копошились ремонтники вокруг его машины. Танка БТ-2 больше не существовало как боевой единицы. Он ещё стоял, гордо подняв пушку, но это был уже просто набор металла, донор органов.
— Товарищ лейтенант, — тихо сказал Степан, не оборачиваясь. — Я слышал, что майор сказал. Неужели нельзя… Это же последний… Мой же…
Он не договорил. Степан смотрел на танк, вспоминая, как впервые сел за его рычаги лейтенантским практикантом, как эта машина вытаскивала его из-под Гродно, из огненного мешка под Уманью. В каждом винтике жила частица его души. Танк БТ-2 был больше, чем машина, — он был свидетелем эпохи, уходящей в прошлое.
Лейтенант положил Ковальчуку руку на плечо.
— Я договорился, Степа, — сказал он. — Двигатель с твоего БТ-2 переставят в новую машину. На днях пригоняют новенькую «Тридцатьчетвёрку». Прямо с завода. Мотор М-5, конечно, слабоват для неё, но пока другого нет. Так что сердце твоей старушки будет биться и дальше. Просто в другой груди.
Степан ничего не ответил. Он смотрел, как с башни снимают экипажную каску и шлемофон, как открывают люк мотористы. Завтра он сядет за рычаги новой машины, будет осваивать незнакомую механику. Но сегодня он прощался с лёгким танком БТ-2, запомнив навсегда хрупкость человеческой жизни и невероятную живучесть железа, которому солдатская любовь порой дарует бессмертие.
