Пролог. Шум под небесами
Великая губернская ярмарка гудела, как растревоженный улей. Там, где ухали балаганы, где пряники тульские клали на лотки горами, где самовары пылали жаром, а цыгане торговали лентами и счастьем, — там и столкнулись две судьбы.
Кузьма Тарасович:
— Груша! Глаза бы мои не глядели на эту ярмарку! Одно баловство да разорение. Сидела бы дома, вышивала бы ковер к свадьбе.
Аграфена:
— Батюшка, дайте вздохнуть! В последний раз, чай, девицей гуляю. Через месяц — под венец с Еремеем Савельичем. Дай хоть на волю насмотреться.
Кузьма Тарасович только рукой махнул. Дочь у него была — загляденье: не спесивая, но с характером. Коса русая ниже пояса, брови дугой, а в глазах — тайна. Любил он её без памяти, да только слово купеческое — закон. Жених Еремей — важный, солидный, как мешок с овсом. Ей бы радоваться, а она тоскует.
Глава 1. Холст и судьба
Грушенька сбежала от отца в самый шумный ряд. Там пахло мёдом, кожей и дегтем. Вдруг взгляд её остановился.
Среди пёстрых лотков стоял худощавый молодой человек в выцветшем сюртуке. Он писал маслом на небольшом холсте — прямо с натуры. Его кисть ловила старуху с коробом, цыганку с младенцем, а главное — небо. Огромное, ярмарочное небо, которое никто не замечал.
Аграфена подошла тихо, замерла. Художник обернулся. Глаза у него оказались синие-синие, как раз под цвет её душевной тоске.
Мефодий:
— Барышня, заслонили свет. — И вдруг осекся, заметив её лицо. — Ах, господи… Вы как сон.
Аграфена (тихо):
— Правда ваша. Надоела я сама себе. Покажите, что пишете.
Мефодий:
— Я Федя. Мефодий Алексеевич. Пишу правду. А правда в том, что никто не смотрит на небо. Все на товар пялятся. А я приехал за сто вёрст — продать картины. Да не берут. Говорят: «Ты нам ангелов продай — для киота. А ты вон какую-то нищую с младенцем».
Аграфена вздохнула. Она вдруг поняла, что сама похожа на эту нищую — нищую по любви.
Аграфена:
— А мне покажите все ваши работы. Я… куплю.
Мефодий (усмехаясь):
— Не насмехайтесь. У вас, вижу, колечко бриллиантовое, а у меня в кармане — три рубля медью.
Но она настояла. Он разложил на траве этюды: берёзовая роща, закат на Волге, старый скрипач. И вдруг — маленький портрет. Девичье лицо, смеющееся, с васильками в волосах.
Аграфена (почти шепотом):
— Кто это?
Мефодий:
— Никто. Я придумал. Мечта моя.
Она поняла всё. И сердце её упало, как тяжёлая гиря в колодец.
Глава 2. Пряник с надписью
Встретились они тайно на второй день. Ярмарка кипела: плясали ряженые, медведь на цепи перебирал ногами, а скоморохи пели про любовь да разлуку.
Федя угостил Грушеньку тульским пряником. На прянике было выдавлено: «Кого люблю — того дарю».
Мефодий:
— Ешьте, барышня. Сладко?
Аграфена:
— Горько мне, Мефодий Алексеевич. Замуж выдают. За Еремея Савельича. Он богат, как Крез, но… за обедом чавкает, а говорит только про барыши.
Мефодий:
— А вы не ходите. Сбегите.
Она рассмеялась горько.
Аграфена:
— Стыд на весь купеческий род? Батюшку позором покрыть? Нет, Федя. Я — не своя.
Тут цыганка подскочила к ним, золотые зубы блеснули.
Цыганка:
— Э, красивая! Не твоя эта судьба — купчихой толстой быть. Твоя судьба — с художником по свету ходить. Гляди, линия на руке рвётся! Порвёшь — и полетишь!
Федя бросил цыганке гривенник. Грушенька покраснела, как маков цвет.
Глава 3. Купеческий сговор
Вернулась она домой (в наёмную квартиру на ярмарке, где отец остановился). Там уже пили чай с вареньем. Еремей Савельич сидел, как колода, и похлопывал себя по животу.
Еремей:
— Грушенька, а я тебе подарок привёз. Шаль персидскую. На сто рублей.
Аграфена:
— Благодарствую, Еремей Савельич.
Еремей:
— Ах, злато моё! — Он взял её за руку, ручищей, мясистой. — Скучал. Не терпится. Свадьбу бы на Петров день.
Кузьма Тарасович:
— И то дело. А то что она как неприкаянная по ярмарке шастает? Ты за ней приглядывай.
Аграфена (встала):
— Батюшка! Я не вещь, чтобы за мной приглядывали.
Кузьма Тарасович (стукнул кулаком):
— Молчать! Кровь от крови моей, а супротив отца не моги!
Она выбежала в сад при доме, где пахло левкоями. Там за забором её ждал Федя — узнал от дворовых.
Мефодий (через щель забора):
— Груша! Уедем! Сейчас же, на ночной лодке. Я отдам тебе свой талант. Будем голодать, но вместе.
Аграфена:
— А матушкин образок? А батюшка один останется? Федя, я не могу. Я — дочь. Я — пешка.
Она заплакала. А он поцеловал её ладонь сквозь доски.
Глава 4. Картина на продажу
На третий день ярмарки случилось чудо. К лотку Феди подошёл седой барин в очках — известный коллекционер, князь Шереметев-Волконский (приехал инкогнито, в поддёвке).
Князь:
— Молодой человек. Это ваше? — он ткнул пальцем в портрет мечты. — Девица с васильками.
Мефодий:
— Моё.
Князь:
— Сколько?
Мефодий:
— Двадцать рублей.
Князь:
— Берите сто. И приезжайте в Петербург. Я вас выучу. Талант! А девица эта — кто? Живая?
Мефодий:
— Живая. Но уходит к другому.
Князь (тихо):
— Судьбу надо ловить за хвост, голубчик.
Федя схватил деньги и побежал к купеческому дому. Он решился: отдаст всё отцу Грушеньки, чтобы тот передумал. Наивный!
Он постучал. Ему открыл суровый приказчик.
Приказчик:
— Ты кто таков?
Мефодий:
— Художник. Я хочу… выкупить невесту.
Из дверей показался Еремей Савельич. Увидел худого Федю, его краски на рукавах — и захохотал, как гусак.
Еремей:
— Ты, маляр? С тремя медяками? Выкупить? Да я за один твой картуз три таких куплю! Вон отсюда, пока цел!
Он вытолкал Федю крыльцо. А сверху, с балкона, всё видела Грушенька. Она вцепилась пальцами в перила до белизны.
Глава 5. Гуляние и гроза
Ярмарка гуляла вовсю. В последний день устроили «Стрелецкую карусель» и хороводы. Грушенька в сарафане парчовом, в кокошнике жемчужном — краше писаной. Отец доволен, жених сияет, как медный таз.
Но среди плясок она увидела Федю. Он стоял у столба, худой, бледный, но глаза горели. Он подошёл к ней, прямо при всех.
Мефодий (громко):
— Аграфена Кузьминична! Люблю вас! Не как купец — как человек! Я не богат, но у меня небо в глазах. Пойдёте за меня?
Замолк даже балалаечник. Кузьма Тарасович побагровел.
Кузьма Тарасович:
— Ах ты проходимец! Господа полицейские! Взять его!
Но Еремей Савельич вдруг заступился неожиданно.
Еремей:
— Стой! Не позорься, Кузьма. Пусть при всем честном народе скажет.
И обратился к Феде:
— А что ты дашь моей невесте? Жить в конуре? Холсты малевать? А она привыкла к сахару да к мармеладу.
Мефодий:
— А что ты дашь ей, Еремей Савельич? Деньги? А душу? Есть у тебя душа?
Народ охнул. Фабрикант побагровел, но сдержался.
Еремей:
— Душа? Душа, брат, товар штучный. А ты мне зубы не заговаривай. — И вдруг повернулся к Грушеньке. — Выбирай, девица. Аль меня, аль этого… рисовщика.
Тут началась гроза. Небесная и земная. Хлынул ливень, какой в Нижнем бывает раз в сто лет. Все кинулись под навесы. А Грушенька стояла посреди площади, под дождём. Жемчуг с кокошника посыпался в грязь.
Глава 6. Выбор
Она подошла к Еремею. Тот улыбнулся, достал платок атласный.
Аграфена:
— Вы добрый человек, Еремей Савельич. Но вы любите не меня. Вы любите, чтобы жена была как картина в раме.
— А я? — прошептал Федя.
Она обернулась. С волос текла вода, сарафан прилип к телу, но она была прекрасна, как утренняя заря.
Аграфена:
— А ты… ты любишь мою душу. Но разве можно жить одной душой? Где мы будем спать? Чем детей кормить?
Мефодий:
— Красками! Я продал картину князю за сто рублей. А завтра — еду в Петербург. Мне дали путёвку в жизнь. Груша, я стану знаменитым. Но мне нужна ты. Не как муза — как сердце.
Она закрыла глаза. В ушах шум — ярмарка, дождь, цыганский смех. И вдруг — голос отца.
Кузьма Тарасович (тихо, так, чтобы никто не слышал):
— Дочь… Еремей — дуб. А этот — огонь. С дубом не пропадёшь. Но с огнём — сгоришь. Выбирай сама. Я… устал тебя неволить.
Она упала к ногам отца.
Аграфена:
— Прости, батюшка. Согрешила. Но с Федей я умру счастливой. А с Еремеем — проживу сто лет в тоске.
Еремей Савельич (крякнул, вытер мокрое лицо):
— Ну и ладно. Бог с тобой. Я себе другую найду — с персидской шалью. А вам… дай Бог счастья.
И ушёл, грузно ступая по лужам.
Эпилог. Через два года
В том же городе, на той же ярмарке — новая картина в самом видном месте.
На ней была изображена женщина с младенцем у груди, а рядом стоял мужчина в сюртуке, с кистью в руке. И надо всем — огромное небо, лазоревое, праздничное.
Под картиной надпись: «Судьба».
Рядом, в кожаном переплёте, сидел Мефодий Алексеевич, уже известный художник. Его полотна покупали в Москве. А рядом, держа его за руку, стояла Аграфена Кузьминична — в простом ситцевом платье, но с теми же васильковыми глазами.
Мефодий:
— Груша, не жалко? Не хочешь обратно в каменные палаты?
Аграфена:
— Что ты, Федя. Тут пахнет хлебом и красками. А там… там не пахло любовью.
Он поцеловал её в висок. Мимо шли купцы, важно неся короба. Прошёл старый князь — подмигнул. Прошёл Еремей Савельич с новой женой — молодой, пухлой, молчаливой. Он посмотрел на Грушеньку, вздохнул и отвернулся.
А на другой стороне ярмарки цыганка пела старую песню:
«Не ищи богатства, ищи сердца,
А найдёшь — держи, не вырони,
Судьба, она как река — повернёшь,
Только раз, только раз…»
И над всей этой пестротой, шумом, медом, слезами и смехом плыли облака. Те самые, что когда-то написал молодой художник на своём первом холсте.
