Когда за окнами сгущаются сумерки, а дом наполняется той особенной тишиной, какая бывает только поздней осенью, самое время достать с полки банку со слаймом. Нет, не для того, чтобы успокоить нервы после долгого дня. А для того, чтобы рассказать самую страшную историю, какую только можно вообразить.
Слаймы кажутся безобидными — тягучие, мягкие, переливающиеся перламутром или неоновой кислотой. Они пахнут жевательной резинкой, клубникой, ванилью или морским бризом. Они хлюпают, чавкают, растягиваются в мутные плёнки и собираются обратно в блестящий ком. Дети обожают их. Взрослые покупают их как антистресс. Но мало кто задумывается, что происходит со слаймом, когда гаснет свет.
Я расскажу вам несколько историй. Не все из них предназначены для слабонервных. Некоторые — просто странные. Другие — по-настоящему жуткие. Все они, так или иначе, связаны с этими липкими сгустками, которые мы так легкомысленно держим у изголовья кровати.
Первая история: Слайм, который помнил руки
Это случилось с девочкой по имени Алиса. Ей было одиннадцать, и она коллекционировала слаймы. У неё была целая полка, заставленная пластиковыми контейнерами: прозрачные, матовые, с блёстками, с пенопластовыми шариками, с фимо-фигурками, светящиеся в темноте и меняющие цвет от тепла ладоней.
Её любимцем был слайм по имени Луна — нежно-голубой, полупрозрачный, с мелкой серебристой пылью, которая при растягивании образовывала галактические вихри. Алиса месила его каждый вечер перед сном. Она разговаривала с ним, делилась секретами, жаловалась на школу. Луна всегда был прохладным, податливым, послушным.
Однажды Алиса заметила странное. Если она оставляла Луну на столе в форме шара, наутро он лежал уже не шаром, а раскатанной лепёшкой. Она списывала это на то, что слайм растекается под собственной тяжестью. Но потом форма начала повторять контуры. Однажды утром Луна лежал, вытянувшись в длинную неровную полосу — как будто кто-то пытался дотянуться им до края стола.
Алиса стала прятать его в контейнер. Плотно закрывала крышку. Защёлкивала до щелчка. Наутро крышка лежала рядом, а слайм висел с края стола тонкой полупрозрачной нитью, тянувшейся к полу.
Она рассказала маме. Мама устало сказала, что это сквозняк, кошка или просто игры воображения. Кошка действительно была — толстый рыжий Марсик. Но Марсик боялся Луны. Он никогда не запрыгивал на стол, где лежал этот слайм. Он шипел на него и уходил в другую комнату.
Алиса начала вести дневник. Записывала каждый раз, когда Луна менял положение. Спустя неделю она поняла закономерность: чем сильнее она мяла слайм перед сном, тем дальше он уползал за ночь. Будто запоминал силу и тепло её ладоней. Будто учился двигаться, имитируя эти прикосновения.
В ночь на пятницу Алиса проснулась от странного звука. Шорох. Мокрый, чавкающий, едва уловимый. Она приоткрыла глаза. В темноте комнаты, на фоне окна, медленно поднималась тонкая неровная фигура. Она росла из контейнера на столе, как росток из земли, вытягиваясь вверх, к потолку. Голубоватое свечение, слабое, как у гнилушки.
Алиса зажала рот ладонью. Фигура покачнулась и начала наклоняться. Слайм переливался, перетекал, но при этом сохранял жуткую форму — нечто среднее между человеческой рукой и безголовым торсом. Он двинулся к кровати.
Алиса зажмурилась. Она слышала, как слайм капает на пол. Как шлёпается о ковёр, подтягивая свою массу. Как замирает у самого изголовья.
А потом она почувствовала холод. Тот самый холод, который исходил от Луны, когда она мяла его. Но теперь он был не под пальцами. Он был в воздухе. Совсем рядом с лицом.
Она не помнила, как дожила до утра. Проснулась от будильника. Слайм лежал в контейнере, как ни в чём не бывало. Алиса, не завтракая, собрала все свои слаймы в мусорный пакет и вынесла на помойку. Луну она выбросила последним. Он плюхнулся в бак с глухим влажным звуком.
На следующее утро Луна лежал на пороге её комнаты.
Мутный, серо-голубой, с налипшими крошками и пылью. Он не растёкся. Он лежал в форме маленькой человеческой ладони. И эта ладонь была раскрыта, будто ждала, что в неё вложат что-нибудь.
Алиса больше не выбрасывала его. Она поняла, что он всегда найдёт дорогу обратно. Теперь Луна живёт в стеклянной банке с плотной крышкой, запечатанной воском. Алиса иногда слышит, как он скребётся изнутри. Особенно по ночам.
Особенно когда она долго не может уснуть.
Вторая история: Желейный двойник
Взрослые тоже боятся. Просто они умеют это скрывать.
Дмитрий Сергеевич, тридцати четырёх лет, программист, работал из дома. Стресс, дедлайны, бессонница, тревожность. Психолог посоветовал ему что-нибудь для рук — чётки, эспандер, спиннер. Дмитрий выбрал слайм. Ему понравилось название: «Желейный антистресс. Природный состав. Гипоаллергенно».
Это был прозрачный гель с янтарным оттенком. При сжатии он издавал мягкий хлопок, как будто внутри лопались микроскопические пузырьки. Дмитрий мял его во время созвонов, во время чтения кода, во время бессонных ночей. Он заметил, что слайм — вещь интимная. Он принимает форму твоих пальцев. Запоминает, как ты сжимаешь, как растягиваешь, как скручиваешь. По сути, слайм — это отпечаток твоей тревоги.
Однажды Дмитрий уснул за рабочим столом, уронив лицо на скрещенные руки. Слайм был рядом, на коврике для мыши. Проснулся он от ощущения, что по его щеке что-то ползёт.
Он резко выпрямился. Слайм лежал на коврике. Но его поверхность была неровной. На ней отпечатался рельеф — фрагмент лица. Глаз, бровь, часть носа и приоткрытые губы.
Дмитрий попытался размять его, стереть отпечаток. Слайм поддавался, но лицо не исчезало. Тогда он снял его с коврика, скомкал в кулаке. Лицо смялось в уродливую гримасу. Дмитрий бросил слайм в контейнер и ушёл в душ.
Когда он вернулся, слайм лежал раскрытым на столе. И это было не просто лицо. Это было его лицо, застывшее в выражении, которого Дмитрий никогда у себя не видел. Рот широко распахнут, словно в беззвучном крике. Один глаз зажмурен, другой выпучен.
Он позвонил другу, посмеялся: «У меня слайм с привидениями, представляешь». Друг посоветовал выкинуть. Дмитрий не выкинул. Зачем? Это просто полимер. Просто химия. Просто глупая случайность.
Ночью он проснулся от звука капель. Кап-кап-кап. Медленно, ритмично, как из плохо закрытого крана. Он пошёл на кухню. Кран был закрыт. Тогда он пошёл в кабинет.
Слайм, который он оставил в контейнере, теперь свисал с края стола длинными вязкими нитями. Он капал на пол. Но капли не разбивались. Они собирались в небольшой желейный холмик на паркете.
Дмитрий включил свет. Холмик вздрогнул. Все нити подтянулись, собрались, и за секунду на полу образовался аккуратный шар. Абсолютно гладкий, блестящий, с янтарными бликами.
Следующей ночью всё повторилось. Только теперь шар был больше. И он не просто лежал. Он перекатывался. Туда-сюда. Туда-сюда. Как будто мяукающий маятник.
Дмитрий перестал спать. Он видел, как слайм становится всё более похожим на человека. Сначала это была просто клякса. Потом у неё появились конечности — короткие, неуклюжие, тянущиеся от центральной массы. Потом — намек на голову. Слайм учился. Слайм подражал. Слайм хотел стать кем-то.
Дмитрий сжёг контейнер. Слайм горел плохо, пузырился, вонял палёным пластиком, но в итоге превратился в чёрную спекшуюся корочку. Дмитрий выбросил её в залив, с моста, как делают с уликами.
Две недели всё было спокойно. А потом он заметил, что его отражение в зеркале задерживается на долю секунды. Совсем чуть-чуть. Будто отражению нужно время, чтобы повторить движение.
Он стал тестировать. Поднимал руку — отражение поднимало руку с опозданием. Моргал — отражение моргало не сразу. Однажды вечером, чистя зубы, Дмитрий наклонился к зеркалу и внимательно посмотрел в глаза своему двойнику.
Зрачки у отражения были янтарного цвета.
Как тот слайм.
И они медленно растянулись вверх, в тонкие кошачьи щёлки, а кожа на лбу пошла лёгкой рябью, как поверхность желе.
Дмитрий разбил зеркало. Все зеркала в доме. Потом вынес их на помойку. Потом закрыл окна чёрной плёнкой, чтобы не видеть своего отражения в стёклах. Он перестал выходить на улицу, потому что витрины, лужи, автомобильные стёкла — всё это теперь показывало не его.
А если он всё же выходил, то шёл, опустив голову, и бормотал:
— Это просто полимер. Просто химия. Просто случайность.
Но однажды, проходя мимо витрины магазина игрушек, он всё-таки поднял взгляд. Из-за полки с плюшевыми медведями на него смотрело его собственное лицо. Только теперь оно целиком было сделано из полупрозрачного янтарного желе. Оно улыбалось.
И улыбка эта была куда живее, чем у самого Дмитрия.
Третья история: Слаймовый колодец
Эту историю рассказала мне одна женщина, которая работала в пункте приёма вторсырья. Не самая героическая профессия, но именно к таким людям попадают вещи, которые больше не нужны живым.
К ней приходили люди. Приносили пакеты с одеждой, старые игрушки, книги, посуду. Иногда — слаймы. Целые коробки. Засохшие, растёкшиеся, потерявшие свой цвет и запах. Женщина выбрасывала их в специальный бак, а потом бак увозили на переработку. Куда именно увозили слаймы, она не знала.
Она рассказывала, что у слаймов есть своя жизнь. Даже когда их выбрасывают, они не исчезают. Они сливаются. В прямом смысле.
В одном из баков, куда сбрасывали неликвид, образовался так называемый «колодец». Слаймы разных цветов и консистенций смешались в единую массу. Сверху она подсохла и покрылась коркой, а внутри оставалась влажной, тёплой, шевелящейся. Женщина однажды заглянула в бак, чтобы утрамбовать содержимое, и увидела, как эта масса медленно пульсирует.
Она разглядела в ней предметы. Крошечные пластмассовые глазки от игрушек. Фрагменты фимо-фигурок. Блёстки, которые то вспыхивали, то гасли. Один фрагмент показался ей знакомым — маленький пластиковый дельфин, наполовину утонувший в слизи.
Такие дельфины продавались в наборах для изготовления слаймов. Их клали внутрь как «сюрприз». Женщина вдруг вспомнила, что у её собственной дочери был точно такой же дельфин. Только дома, в контейнере с розовым слаймом.
Или уже не дома?
Она вернулась с работы поздно. Дочь спала. Женщина открыла шкаф, где хранился контейнер. Он был пуст. Только на дне остался липкий розовый след, который тянулся к окну.
Она выглянула во двор. Ничего, кроме темноты.
На следующий день она снова пошла к баку. Теперь из него доносился запах. Сладковатый, густой, как перебродивший компот. Она поднялась по приставной лестнице и заглянула внутрь.
Масса была розовой. Целиком розовой. От стенки до стенки. И в центре её, медленно погружаясь, лежал пластиковый дельфин.
Женщина спустилась вниз и долго стояла, прижав ладонь ко рту. Ей казалось, что она видит, как из розовой массы поднимаются маленькие фигурки. Они тонули, всплывали, снова тонули.
А потом до неё донёсся звук.
Хлюпающий. Ритмичный. Будто из колодца наверх карабкалось что-то тяжёлое и липкое.
Она не стала дожидаться. Она уволилась в тот же день. Но перед уходом повесила на бак самодельную табличку:
«Не выбрасывайте слаймы. Они возвращаются».
Позже этот пункт приёма закрылся. Бак вывезли. Куда — неизвестно. Но иногда в городе находят странные пятна на тротуарах. Розоватые, поблёскивающие, не смывающиеся дождём.
Люди думают, что это жвачка.
Люди ошибаются.
Четвёртая история: Ночной рецепт
Есть слаймы, которые делают дома. Из клея, пены для бритья, тетрабората натрия, красителей, блёсток, искусственного снега, ароматизаторов. Рецептов тысячи. Но есть один, о котором не пишут в интернете.
Его рассказал мне студент-химик по имени Марк. Он увлекался экспериментами и как-то решил создать идеальный слайм — такой, который никогда не высыхает. Он смешал всё, что было под рукой, включая реагент, название которого он так и не смог потом вспомнить. Что-то из лаборатории. Что-то запрещённое.
Слайм получился необычным. Он был чёрным, матовым, с глубоким фиолетовым отливом. Он не прилипал к рукам, но при этом был жутко тягучим. Марк назвал его «Ничто».
Он тестировал его на разных поверхностях. Слайм впитывал всё, к чему прикасался. Кусочек бумаги, упавший на него, исчезал за считанные секунды. Крошки, пыль, волосы — всё это растворялось в чёрной массе. Марк был в восторге. Это был не просто антистресс. Это был универсальный поглотитель.
Он принёс его в общежитие. Показал соседям. Все удивлялись. Один парень, шутя, сказал:
— Смотри, чтобы он тебя не сожрал.
Марк отмахнулся.
Ночью он проснулся от чувства невыносимой тяжести. Он лежал на спине, но не мог пошевелиться. Ему казалось, что простыня намокла и прилипла к телу. Он попытался скинуть одеяло — оно не поддавалось. Он поднёс руку к лицу.
Рука была чёрной.
Тонкий слой, блестящий, как масляная плёнка, покрывал его пальцы. Он растёкся по коже, обтекая каждую фалангу, как тёплый воск. Марк попытался стереть его — плёнка перетекла на другую руку. Он сел в кровати, и тогда увидел, что «Ничто» лежит на полу, растекаясь по линолеуму, как лужа вязкой тьмы.
Она двигалась к нему.
Медленно, но неотвратимо. Она впитывала тень, становилась больше, гуще, темнее. Она переливалась фиолетовыми всполохами, как далёкая гроза.
Марк вскочил на кровать. Лужа доползла до ножек и остановилась. Он стоял, тяжело дыша, глядя, как чёрная поверхность запульсировала, пошла рябью. А потом из неё начали подниматься тонкие отростки. Как водоросли. Они тянулись вверх, к краю матраса.
Он закричал. Прибежали соседи. Включили свет. Слайм мгновенно собрался в маленький аккуратный шарик и замер посреди комнаты.
Марк пытался объяснить. Ему не поверили. Только один парень, тот самый, что пошутил про «сожри», помог ему собрать вещи и выехать из комнаты. Слайм они оставили там. Марк плакал, глядя на закрытую дверь.
Через неделю он узнал, что из его бывшей комнаты исчез новый жилец. Просто пропал. Его вещи были на месте, кровать застелена, на столе стояла недопитая кружка чая. А посреди пола лежал чёрный матовый слайм, размером чуть больше прежнего.
Его не выбросили. Наверное, зря.
Пятая история: Слайм для бабушки
Эта история не про ужасы в привычном понимании. Она про то, что пугает тихо.
Мальчик по имени Сёма сделал для бабушки слайм. Бабушка его очень любила, потому что у неё болели руки, а слайм помогал разминать пальцы. Сёма сам замешал его: голубой, с запахом лаванды, с маленькими шариками орбиз внутри.
Бабушка была счастлива. Она мяла его каждый вечер, сидя в кресле у лампы. Сёма чувствовал гордость. Это был его подарок.
Прошло полгода. Бабушка умерла.
После похорон Сёма зашёл в её комнату — забрать кое-какие вещи. На тумбочке у кресла стоял контейнер. Слайм всё ещё был там. Живой, мягкий, пахнущий лавандой. Он не высох. Он не растёкся. Он лежал в форме маленького шара, как будто его только что вынули из рук.
Сёма сглотнул и открыл крышку. Слайм блестел. Он был тёплым.
Сёма взял его в ладони. Он помнил, как бабушка мяла его, склонив голову, напевая что-то под нос. И тут он почувствовал, как слайм легко пульсирует. Как будто в нём билось сердце.
Сёма испугался не того, что слайм живой. Он испугался того, что бабушкин уютный голос до сих пор где-то там, внутри. В этих голубых растяжках, в этих крошечных шариках, в этом запахе лаванды.
Он оставил слайм у себя. Иногда по ночам он слышит хлюпанье — тихое, едва различимое, как будто кто-то невидимый разминает его. И тогда в комнате пахнет лавандой, а на контейнере появляются следы маленьких морщинистых пальцев.
Но Сёма не боится. Он знает, что это бабушка.
Почему мы рассказываем такие истории
Слайм — это не просто игрушка. Это субстанция, которая находится между живым и неживым. Она течёт, переливается, принимает формы, запоминает касания. Она оказывается в наших руках, когда мы устали, когда нам тревожно, когда мы не можем уснуть.
И если вглядеться в слайм, можно увидеть в нём больше, чем просто полимер. В нём отражаются наши страхи. Наши слёзы. Наши бессонные ночи.
А иногда — нечто совершенно другое.
Поэтому, когда вы перед сном берёте в руки баночку с тягучей массой, прислушайтесь. Не к звуку хлюпанья. Не к запаху bubble gum. А к тому, что происходит внутри.
Может быть, слайм прислушивается к вам.
И, возможно, он уже решил, что расскажет вам свою историю.
Сегодня ночью.
