Тишина в детской комнате была не просто тишиной. Она была плотной, вязкой, как патока, и слегка приторной на вкус, если бы тишину можно было попробовать. Ночник в форме божьей коровки отбрасывал на стену причудливые тени, которые, казалось, жили своей собственной, неторопливой жизнью. В углу, на полке, среди плюшевых медведей и разноцветных кубиков, стояла стеклянная банка. Внутри неё, поблескивая в полумраке, покоилась странная субстанция.
Это был слайм. Идеальный, глянцевый, переливающийся перламутровым сиреневым цветом. Днём он был просто игрушкой, предметом гордости маленькой Алисы, которой мама подарила его на шестилетие. Девочка часами мяла его в руках, слушала, как он звонко лопается пузырьками, лепила из него смешные фигурки и успокаивала нервы перед сном. Но ночью, когда гасли последние огни, а город за окном погружался в беспокойный сон, слайм менялся. Он словно просыпался.
Алиса не знала этого. Она спала, уткнувшись носом в подушку с вышитым единорогом, и видела яркие, цветные сны. Ей снилось, что она гуляет по радужным полям, а вокруг неё порхают бабочки из мыльных пузырей. В своём сне она была счастлива. Она не чувствовала, как температура в комнате начинает медленно, но неуклонно падать. Сначала на один градус, потом на два, пока из её маленького ротика не вырвалось первое облачко пара.
В банке началось едва заметное движение. Это не было похоже на то, как слайм растекается по поверхности, если перевернуть ёмкость. Нет, это было целенаправленное шевеление, словно существо внутри готовилось к чему-то важному. Его поверхность пошла рябью, как вода от брошенного камня. Глянцевый перламутр потускнел, уступая место глубокому, почти чёрному фиолетовому цвету. По массе пробежала дрожь.
Медленно, дюйм за дюймом, слайм начал подниматься вверх по стенке банки. Он игнорировал гравитацию, законы физики и здравый смысл. Он полз, оставляя за собой не мокрый след, а странную, быстро испаряющуюся дымку. Добравшись до края, субстанция на мгновение замерла, словно прислушиваясь к ровному дыханию спящей девочки. А затем, одним гибким, текучим движением, перелилась через край и бесшумно стекла на деревянную полку.
Теперь это была уже не игрушка. Это была живая, дышащая тень, сотканная из липкого ужаса. Она двигалась, словно большая амёба, обтекая игрушки, которые попадались на её пути. Плюшевый медведь, старый и потрёпанный, тяжело осел, как только субстанция коснулась его лапы. Его стеклянные глаза, блестевшие последние пять лет, в одно мгновение помутнели и выцвели, став серыми и безжизненными. Слайм выпил из него цвет и тепло, оставив лишь холодную, бездушную оболочку.
Он был голоден. И он был терпелив.
Он перетекал с полки на стол, с письменного стола на пол, бесшумной лужей растекаясь по ламинату. Его целью была кровать. Кровать, на которой, раскинув руки, безмятежно спала Алиса. Её одеяло сбилось, и одна ножка в забавном полосатом носке свесилась с кровати. Идеальная цель.
Холод в комнате стал невыносимым. Стекла на окнах начали покрываться ажурными морозными узорами посреди тёплой июльской ночи. Но Алиса не просыпалась. Её сон становился только глубже, а дыхание — медленнее. Ночник-божья коровка замигал, словно протестуя против вторжения потусторонней мерзости, и с тихим щелчком погас. Комната погрузилась во тьму.
Но слайму не нужен был свет. Он видел тепло. Он чувствовал его, как змея чувствует мышь в темноте. Тёплое, живое, пульсирующее сердце шестилетнего ребёнка было для него маяком. Он подполз к кровати и начал подниматься по ножке.
Первым он коснулся носка. Шерстяная нить мгновенно пропиталась ледяной влагой. Пальчики на ноге Алисы инстинктивно поджались, но девочка так и не проснулась. Она лишь тихонько простонала во сне, и на её лбу выступила испарина, которая, не успев скатиться по виску, тут же замёрзла, став крошечной ледяной жемчужиной.
Субстанция продолжала своё медленное восхождение. Она обволакивала лодыжку, колено, бедро. Одеяло под её прикосновением становилось жёстким, как картон, и рассыпалось в ледяную пыль. Слайм не кусал, не царапал, не делал ничего, что могло бы вызвать физическую боль. Его атака была тоньше и ужаснее. Он впитывал.
Он впитывал сны. Те самые яркие, цветные сны о радужных полях и бабочках. Вместо них в голову Алисы вливались кошмары. Её радужное поле заволокло тучами, бабочки попадали на землю мёртвыми, а земля под ногами превратилась в липкую, болотистую трясину, которая тянула её вниз. Лицо девочки исказила гримаса страха. Она попыталась закричать, но из горла вырвался лишь сдавленный хрип.
Слайм поднимался выше, обволакивая её живот и грудь. Он был уже не сиреневым, а кроваво-багровым, набухшим от поглощённых эмоций. Он пульсировал в такт бешено колотящемуся сердцу девочки, которое, казалось, готово было выпрыгнуть из груди.
И в этот момент, когда ужас в её сне достиг апогея, в комнате раздался звон стекла. Это разбилась сама банка. Она взорвалась изнутри, словно не выдержав той концентрированной энергии ужаса, которую излучало её бывшее содержимое. Осколки разлетелись по всей комнате, один из них вонзился в стену над кроватью, как брошенный нож.
Звук был резким и оглушительным.
Этого оказалось достаточно, чтобы вырвать Алису из цепких лап кошмара. Она распахнула глаза и с ужасом уставилась в темноту. На её губах чувствовался привкус пыли и льда. Её тело было холодным, словно она провела ночь в сугробе. Она попыталась пошевелиться, но не смогла. Что-то тяжёлое и липкое давило на её грудь.
Она скосила глаза вниз.
То, что она увидела, лишило её дара речи. Её собственная игрушка, её любимый слайм, лежал на ней, как живой плащ. Он был чёрным, как смоль, с вкраплениями тлеющих, как угли, багровых прожилок. Он дышал. Он вздымался и опускался вместе с её грудью, но с каждой секундой его давление становилось всё сильнее. Он сжимал её, медленно, но верно.
Алиса хотела закричать, позвать маму, папу, кого угодно. Но её голос умер, не родившись. Слайм словно знал это. Он подполз к её шее, но не коснулся её. Вместо этого от его массы отделилось маленькое щупальце, тонкое, как нить, и потянулось к её полуоткрытому рту.
Девочка поняла. Он не хочет её убить. Он хочет прорасти внутрь. Он хочет заполнить её всю, вытеснить её душу и занять освободившееся место.
Оставшихся сил хватило лишь на то, чтобы издать едва слышный, жалобный писк.
Внезапно дверь комнаты распахнулась. На пороге стояла мама Алисы, босая, в длинной ночной рубашке. Она услышала звон разбитого стекла. И тут же её взгляд упал на кровать дочери.
— Господи! — выдохнула она, и в её голосе смешались ужас, неверие и животный страх.
Слайм, словно разбуженный зверь, резко обернулся. Чёрная масса колыхнулась, и его поверхность снова пошла рябью, но теперь она была агрессивной, вибрирующей от злобы. Он не ожидал появления свидетеля.
Мать, повинуясь не разуму, а древнему инстинкту защиты потомства, бросилась к кровати. Её руки не знали, что делать. Она не могла просто схватить эту мерзость и оторвать её от своей дочери. Она чувствовала исходящий от него ледяной холод, который обжигал, проникая до самых костей.
— Отойди от неё! — закричала она, не своим голосом.
Слайм зашипел. Это был звук раскалённого масла, вылитого на сковороду, только более органичный. Он начал стекать с тела девочки, но не на пол, а в сторону матери. Он менял цель.
Мать попятилась, загородив собой дверной проём. Она оглянулась в поисках того, что может остановить это нечто. Её взгляд упал на настольную лампу. Обычный свет. Днём слайм боялся ярких солнечных лучей, прячась в своей банке. Он был создан для сумрака и тени.
Она бросилась к столу и щёлкнула выключателем. Комнату залил тёплый, жёлтый свет. Слайм взвизгнул, сжавшись. Его багровые прожилки вспыхнули ярче, но ненадолго. Он быстро пополз назад, к кровати, к Алисе, которая лежала в полубессознательном состоянии, дрожа от пережитого холода.
Свет не останавливал его, лишь замедлял. Он был сильнее, чем прежде. Он питался страхом обоих.
В этот момент мать приняла решение. Она схватила осколок стекла от разбившейся банки, самый большой, который был в длину почти с её ладонь. Она не знала, сработает ли это. Но другого оружия у неё не было.
Слайм уже почти добрался до лица девочки. Он застыл над ней, как готовая к броску кобра, и от его поверхности начали отделяться десятки тонких, дрожащих щупалец, тянущихся к её глазам, ушам, ноздрям.
Мать не раздумывала больше ни секунды. Она с размаху вонзила стеклянный осколок в самую гущу чёрной массы. По комнате пронёсся душераздирающий визг, от которого заложило уши, а зеркало на стене покрылось трещинами. Слайм начал бешено извиваться, разбрызгивая во все стороны холодные, липкие капли, которые, падая на пол, шипели, как кислота.
Но рана, нанесённая стеклом, тут же затянулась.
— Это бесполезно! — прошептала мать, отступая назад к стене.
Алиса, наконец, начала приходить в себя. Её глаза сфокусировались на матери, стоящей с окровавленным осколком в руке, и на чёрной, пульсирующей твари, которая всё ещё висела над её кроватью. Слёзы потекли из её глаз, но это были слёзы не только страха, но и понимания. Она поняла, что оно не уйдёт. Оно будет возвращаться каждую ночь. Оно уже попробовало её страх.
— Мама… — прошептала девочка, — оно в банке… оно родилось в банке…
Мать непонимающе уставилась на неё.
— Оно всегда было в банке! — голос Алисы стал жёстче. — Дедушка говорил, что слаймы нельзя хранить в стекле, особенно те, что сделаны на пруду! Нельзя!
Эти слова были как удар молнии. Бабушка Алисы, которая жила в деревне, действительно рассказывала старые истории. Мать никогда в них не верила. Легенды о том, что некоторые вещи, созданные детьми или для детей, могут впитывать не только радость, но и дух места. А если на этом месте была вода, стоячая, тёмная вода… То и дух оттуда выходил соответствующий.
Слайм, казалось, пришёл в ярость от этих слов. Он выгнулся дугой, стряхивая с себя остатки света, и снова рванулся к горлу девочки. На этот раз он двигался стремительно.
У матери не оставалось времени на размышления. Она увидела на полке старую соль, которую Алиса притащила с кухни для своих «опытов». Обычная поваренная соль в пластиковой солонке.
Она схватила её и, не целясь, высыпала всё содержимое прямо на летящую массу.
Слайм взорвался. В буквальном смысле. Его тело начало распадаться на сотни мелких, извивающихся червей, которые тут же начали сгорать, превращаясь в серый дым. По комнате разнёсся запах тухлых яиц и мокрой земли. Чёрные брызги, попадая на кровать, прогрызали в ней дыры, но, не имея поддержки основной массы, быстро застывали и рассыпались в прах.
Это была агония. Долгая и мучительная. Существо извивалось, свивалось в кольца, издавая звуки, больше похожие на плач. Наконец, от него осталась лишь небольшая лужица тёмной, отвратительно пахнущей жижи посреди детской комнаты.
Мать и дочь молча смотрели на неё. Первые лучи рассвета пробивались сквозь щели в шторах. Лужица под их светом запузырилась и с недовольным шипением впиталась в пол, не оставив после себя ничего, кроме едва заметного, тёмного пятна на ламинате.
В комнате снова стало тихо.
Тишина была хрупкой, как тонкий лёд на весеннем пруду. Она звенела от пережитого ужаса. Мать бросилась к Алисе, крепко обняла её, прижимая к себе, и они обе разрыдались. Слёзы очищали от той ледяной грязи, которой коснулась их душ. Ночник-божья коровка снова загорелся, весело и безмятежно, словно ничего и не было. Плюшевый медведь, потерявший цвет и блеск глаз, так и остался сидеть на полке, немой свидетель ночного кошмара.
Они не обсуждали случившееся до самого утра. Просто сидели, прижавшись друг к другу, и смотрели, как солнце медленно заливает комнату светом.
Алиса больше никогда не просила купить ей слайм. И когда у неё спрашивали, почему, она лишь молча качала головой, и в её глазах на мгновение вспыхивал отблеск той чёрной, пульсирующей массы, которая видела её сны. Иногда, в особенно тёмные и тихие ночи, ей казалось, что тёмное пятно на полу начинает медленно увеличиваться, но она гнала от себя эти мысли и ещё крепче сжимала в руках старого плюшевого медведя.
Медведя, чьи глаза, выцветшие в ту ночь, так и не обрели прежний цвет.
