Смешная история которая заставит вас истерически хохотать до слёз и от которой может лопнуть живот. Эта абсурдно веселая история о копирайтере и его придирчивом коте не оставит вас равнодушными. Читайте прямо сейчас!
Глава первая, в которой я совершаю фатальную ошибку, достойную премии Дарвина
Всё началось с того, что мой кот Ватсон, существо с мордой лица британского дворецкого и повадками обожравшегося валютного трейдера, решил, что я недостаточно страдаю. Это был обычный вторник, если вторник может быть обычным, когда ты работаешь копирайтером на фрилансе, и твой единственный социальный контакт за последние трое суток — это спорящий с чайником голосовой помощник Алиса. Я сидел в пижаме с принтом «Я программист, не трогайте меня» (хотя я не программист, просто пижама была по акции), и дописывал тридцать седьмой вариант текста для интернет-магазина надувных бассейнов. Заказчик с ником «AquaMan_777» уже пять раз менял техническое задание. Сначала ему нужен был «дерзкий и молодёжный стиль», потом «солидный и статусный», а в последнем письме значилось: «Сделай так, чтобы текст пах летом, но не как пот, а как арбуз, и чтобы сразу хотелось купить бассейн, даже если ты верблюд и живёшь в пустыне».
— Ватсон, — сказал я, не отрывая взгляда от монитора, — как ты думаешь, верблюдам нужны надувные бассейны?
Ватсон медленно, с грацией умирающего лебедя, свесил лапу с подоконника и чихнул. Это был чих, полный презрения. Золотая рыбка в аквариуме, которую звали Адольф (не спрашивайте, это была мрачная шутка бывшей девушки), пустила пузырь, что я интерпретировал как знак согласия с котом. Мой зоопарк был против меня. Это нормально. Они всегда против меня, особенно когда я забываю их кормить до полудня из-за творческого запоя над описанием силиконовых прокладок для смесителей. О да, я тот самый человек, который может написать эпопею о торцевых ключах и заставить вас плакать над инструкцией к тостеру. Но в тот вторник судьба решила, что мой талант к страданию вышел на плато и пора добавить острых ощущений. И тут зазвонил телефон. Не мой личный, а старый кнопочный Siemens, который я использовал как будильник и пресс-папье. На определителе высветился номер, начинающийся на +7-900, и имя контакта, от которого у меня волосы на ногах встали дыбом, как испуганные ежи. «Галя. Не брать. Смерть».
Это была моя троюродная тётя Галина Петровна, женщина, чья энергия могла бы питать небольшой город в течение недели. Она была помешана на здоровом образе жизни, позитивном мышлении и причинении добра окружающим, независимо от их желания это добро принимать. Мы не виделись лет пять, с тех пор как на семейном сборе она пыталась накормить меня салатом из пророщенной пшеницы, утверждая, что это вылечит мой «кармический запор». Я тогда сбежал через окно туалета. И вот теперь она звонила. Инстинкт самосохранения кричал: «Сбрось! Имитируй смерть! Уезжай в другую страну!», но палец, занемевший от бесконечных кликов по клавиатуре, дёрнулся и случайно нажал кнопку приёма вызова. Эффект бабочки в мире одного хрущёвского страха.
— Алё! Аркашенька! — Голос тёти Гали пробил мой мозг насквозь, как сверло дантиста-садиста. — Я знаю, что ты дома! Карты таро сказали мне, что ты находишься в точке бифуркации твоей ауры! Твой поток ци застоялся! Ты сейчас, наверное, сидишь в этой своей клоаке, питаешься дошираком и дышишь негативной энергией вперемешку с кошачьей шерстью!
Она была поразительно точна. В углу действительно стояла коллекция пустых упаковок от «Доширака» с привкусом «креветка», которую я планировал вынести на помойку следующей весной. Ватсон в этот момент как раз выблёвывал комок шерсти прямо на мой тапок, демонстрируя полное совпадение с прогнозом тёти Гали. Я открыл рот, чтобы сказать что-то нейтральное, вроде «я занят» или «у меня чума», но тётя Галя была быстрее. Она владела искусством вербального карате.
— Короче, Аркаша! — рявкнула она тоном, не допускающим возражений. — Я тут прохожу обучение у великого гуру Олега Валерьяновича из Барнаула по уникальной системе «Колесо Сансары 2.0: Перезагрузка». И для получения сертификата «Мастера Пранического Смеха» мне нужно провести выездной мастер-класс! Я вспомнила о тебе! Ты самый зашоренный, закомплексованный и депрессивный человек из всех, кого я знаю! Если я заставлю твою чакру веселья раскрыться, я получу диплом с отличием и скидку на аренду тибетских чаш!
Мой мозг отказывался обрабатывать информацию. Пранический смех? Тибетские чаши? Звучало как название блюд в ресторане для хипстеров-шизофреников. Я попытался возразить, издав нечленораздельный булькающий звук, но тётя интерпретировала его как согласие раненого тюленя.
— Прекрасно! Жди завтра в десять утра! И подготовь своё тело и дух к катарсическому очищению через смех! Если понадобится, я привезу с собой целительные кристаллы и бубен, изгнанный из шаманского рода за слишком громкий звук! — И она бросила трубку. Гудки прозвучали как похоронный марш.
Я остался сидеть в тишине. Алиса в колонке икнула. Ватсон, закончив осквернять мой тапок, уставился на меня взглядом, который говорил: «Ну ты и попал, двуногий слуга. Я буду наблюдать за твоим унижением с этого дивана». Я понял, что завтрашний день станет днём, когда моя личная вселенная рухнет, и на её обломках будет плясать женщина с бубном и зарядом ядерной позитивности. Моя карма зияла дырой размером с Чернобыль.
Глава вторая, в которой святая инквизиция радости прорывается в моё жилище
Ровно в 9:58 я стоял посреди комнаты, пытаясь лихорадочно придать себе и квартире вид, не вызывающий желания немедленно вызвать санитаров. Я даже помыл кружку, в которой засохший кофе образовал новые химические элементы, и надел джинсы. Джинсы! Это был акт отчаяния, ибо обычно мой дресс-код меняется от «пижама» до «пижама с пятном от кетчупа». Ватсон, чувствуя надвигающийся апокалипсис, забился под ванну и слился с трубой, издавая ультразвуковой вой. Адольф в аквариуме описывал круги, напоминающие знак бесконечности, если бы бесконечность означала бесконечный ужас. Ровно в 10:00, с пунктуальностью атомного взрыва, в дверь позвонили. Не просто позвонили, а исполнили ритмичный рисунок, похожий на боевой клич амазонского племени, переложенный на дверной звонок.
Я открыл. На пороге стояла она. Тётя Галя. Женщина-легенда, женщина-торнадо. На ней был свободный балахон цвета детской неожиданности, расшитый вручную знаками, которые, вероятно, означали «Осторожно, заразный оптимизм!». На шее висели бусы размером с ядра для боулинга, а в руках она держала здоровенный бубен, обклеенный мехом неизвестного науке зверя, и дипломат, набитый, как потом выяснилось, арсеналом для пыток радостью.
— Аркашенька! — взревела она, обдавая меня запахом пачулей и имбиря. — Твоя аура похожа на серый носок, который забыли в стиральной машине на три года! Но ничего, тётя Галя проведёт полную дезинфекцию! Где у тебя тут можно разложить мандалу для активации смеховых меридианов?
Не дожидаясь приглашения, она ворвалась в прихожую, сметя меня с пути, как танк сметает велосипедиста-пацифиста. За ней, словно побитая собачонка, семенил мужичок неопределённого возраста в очках-«велосипедах» и с выражением лица человека, который давно смирился со своей участью. Он тащил две индийские фисгармонии и канистру с надписью «Эссенция радости (концентрат, разбавлять строго позитивом)».
— Это мой напарник и ученик ашрама, Геннадий, — махнула рукой тётя Галя. — Он будет аккомпанировать и подавать мне инвентарь. Геночка, не тормози, раскладывай атрибуты! Видишь, у клиента острый спазм недоверия в области межбровья!
Геннадий преданно закивал и начал выгружать на мой обеденный стол содержимое сумок. Чего там только не было: перья павлина-альбиноса, колокольчики, настроенные на ноту «хи-хи», фотография смеющегося Далай-ламы с автографом «Не грузись, бро!», и странный прибор, соединяющий в себе градусник и детскую игрушку «юла». Тётя Галя тем временем деловито сдвинула мой диван, освобождая эпицентр пространства для будущего экзорцизма уныния.
— Итак, Аркадий, — начала она голосом лектора, ведущего семинар «Как продать душу дьяволу и получить кэшбек», — вводная часть. Согласно учению Олега Валерьяновича, смех — это вибрация души на частоте здоровья. Но люди разучились смеяться! Они хохочут механически, над тупыми мемами с котами! — При этих словах из-под ванны донеслось оскорблённое шипение. — Мы же будем извлекать СМЕХ ПЕРВОЗДАННЫЙ! Смех, который зарождается в районе крестцовой чакры и, проходя через диафрагму, вырывается катарсисом! Готовься!
Я не был готов. Я не был готов ни к чему, что произошло дальше. Геннадий издал первый аккорд на фисгармонии. Звук был такой, будто раненый слон наступил на волынку. Тётя Галя встала в позу «потревоженный страус» и начала издавать звуки, напоминающие помесь икоты с кудахтаньем. Это был «разогревающий смех №1». Она прыгала вокруг меня, размахивая бубном, и била в него каждый раз, когда проходила мимо моего уха. Глаза её горели фанатичным огнём.
— А теперь повторяй за мной! ХО-ХО! ХА-ХА! ПРОЧЬ ИЗ ТЕЛА СУЕТА! — вопила она. — Представь, что твой внутренний ребёнок вырывается из заточения! Что он делает? Он пукает от счастья!
Я попытался выдавить из себя подобие улыбки, но получился оскал загнанной в угол обезьяны. Тётя Галя восприняла это как прогресс.
— Вижу сопротивление! — заорала она в экстазе. — Гена, включай машину «Смехорезонатор-3000»!
Геннадий нажал кнопку на приборе, похожем на юлу. Раздался свист, переходящий в ультразвук, и вдруг из прибора грянула запись чьего-то утробного, громоподобного хохота. Это был настолько демонический, вибрирующий смех, что Ватсон под ванной заорал дурным голосом, Адольф пустил рекордный пузырь, а с люстры посыпалась пыль.
— Это смех самого Олега Валерьяновича, записанный во время его просветления после употребления несвежего кумыса! — пояснила тётя Галя, продолжая гарцевать. — Направь вибрацию в свою печень! Смейся печенью, Аркадий!
И тут случилось непредвиденное. Геннадий, увлёкшись своей ролью шамана-технаря, решил усилить эффект и плеснул в открытую форточку немного «Эссенции радости». Пахнуло так, будто взорвалась фабрика по производству жевательных конфет «Скитлс». Но проблема была в том, что за окном как раз пролетал почтовый голубь. Старый, видавший виды сизарь Сигизмунд, гроза всех городских голубятен, известный своим склочным характером и отсутствием чувства юмора. Капля концентрата попала ему прямо в дыхало. Сигизмунд, одурманенный эссенцией, сбился с курса, влетел в мою приоткрытую форточку, кувыркнулся в воздухе и приземлился прямо на лысину Геннадия. От неожиданности Гена взвизгнул типично женским голосом, подпрыгнул и опрокинул канистру с «Эссенцией» прямо на дымящийся блок питания моей «Смехорезонатор-3000»-юлы. Прибор издал звук «КРЯ-БДЫЩ», пошёл зеленоватый дымок, и из динамика полился искажённый, инфернальный хохот, замедленный в сто раз. Это был смех Ктулху, восставшего не с той ноги. Хохот вибрировал так, что у меня завибрировала диафрагма. И тут я почувствовал это. Спазм. Сначала лёгкий трепет в районе желудка. Потом укол в селезёнке. И, наконец, моя крестцовая чакра, которую я до этого момента считал выдумкой эзотериков, взорвалась. Из меня вырвался звук. Это не был смех. Это был глас вопиющего в пустыне.
— ГЫ-ГЫ-ГЫ-Ы-Ы-КХА! — проревел я, сгибаясь пополам.
Глава третья, в которой демон смеха овладевает мной, и начинается вакханалия
То, что началось дальше, напоминало сеанс групповой истерии в психиатрической клинике, которой заведует Карлсон, объевшийся варенья из мухоморов. Мой первый вопль «ГЫ-ГЫ» стал детонатором. Тётя Галя, увидев, что лёд тронулся, пришла в неописуемый экстаз. Она подскочила на месте и завопила:
— Да! Да! Чакра раскрылась! Поток пошёл! Гена, усиливай частоты! Клиент поплыл!
Но Гена не мог усилить частоты. Гена всё ещё боролся с голубем Сигизмундом, который, видимо, состоят на секретной службе у кармического возмездия. Птица вцепилась когтями ему в очки и яростно махала крыльями, создавая вокруг головы Геннадия эффект миниатюрного вертолётного смерча. Гена, слепой, как крот на пляже, крутился на месте, пытаясь отодрать от лица пернатого террориста, и при этом наступал на кнопки своей фисгармонии. Инструмент издавал звуки, которые невозможно описать в рамках музыкальной теории. Это были «Мяу-диезы» и «Кря-бемоли». Этот атональный хаос наложился на замедленный сатанинский хохот из сломанного прибора, и получилась какофония, от которой у соседей за стеной, судя по звукам, начались роды, хотя соседи были мужчинами предпенсионного возраста.
А я не мог остановиться. Мой смех перешёл в какую-то автономную фазу. Я ржал, как лошадь Пржевальского, которой рассказали анекдот про муравьеда. Я ржал и не мог вдохнуть. Я катался по полу, по скрипучему ламинату, который не мыли со времён падения Берлинской стены. Пыль, кошачья шерсть и крошки от чипсов прилипали к моей единственной приличной футболке, создавая абстрактный узор.
— А теперь, Аркаша, смейся разными частями тела! — орала тётя Галя, прыгая вокруг меня с бубном. — Сейчас левой почкой! Хи-хи через почку! Представь, что она щекотки боится!
И я, мать его, представил. Мне показалось, что моя левая почка действительно защекотала изнутри. Меня скрутило в позу эмбриона, и я засмеялся «почкой». Звук был похож на бульканье засорившейся канализации. Тётя Галя записала это в ноутбук как «Успешная активация органо-специфического смеха №5». Ватсон, до этого прятавшийся под ванной, не выдержал. Привлечённый запахом эссенции и звуками Страшного Суда, он вылез, думая, видимо, что настал кошачий Апокалипсис и пора занимать место в ковчеге. Он увидел скачущую Галю, вращающегося с голубем на голове Гену и меня, извивающегося на полу в конвульсиях.
Кот издал утробный мяв-проклятье и, перепутав диспозицию, прыгнул не на диван, а в аквариум. Адольф, золотая рыбка, прожившая у меня три года в скуке и тишине, выпрыгнул от неожиданности, как торпеда, и приземлился прямо в разинутый рот тёти Гали, которая в этот момент как раз делала вдох перед очередным «ХО-ХО». Тётя Галя поперхнулась, выпучила глаза и инстинктивно забила в бубен, создав ударную волну. Бубен порвался. Мех неизвестного зверя полетел клочьями. Адольф, склизкий и блестящий, выскользнул из её рта обратно, описал в воздухе дугу и приземлился обратно в аквариум, где теперь плавал шокированный Ватсон. Кот и рыбка встретились взглядами. Это был момент высшей точки взаимного непонимания, достойный кисти Сальвадора Дали.
Вся эта сцена — женщина с бубном, выплевывающая рыбку, прыжки кота в воду, голубь-диверсант на голове аккомпаниатора и я, ржущий почками на грязном полу, — вызвала во мне новый, ещё более мощный приступ. Но вдруг мой смех стал затихать. Это была не радость. Это была истерика на грани нервного срыва. Мой организм, привыкший к тихой грусти и монотонному стуку клавиатуры, не справлялся с нагрузкой. Я почувствовал, как мои лёгкие превращаются в два сдутых воздушных шарика. В глазах начало темнеть. Тётя Галя заметила, что клиент перестал подавать признаки ха-ха, и её лицо озарилось тревогой.
— Аркаша? Ты чего молчишь? Перерыв на осознание инсайта? — спросила она, пиная меня носком сандалии.
Я не отвечал. Я лежал на полу в позе сломанной марионетки, и мне было смешно, но смех не выходил наружу. Мой внутренний ребёнок, видимо, вырвался и тут же получил солнечный удар. Дышать становилось всё труднее. Геннадий, наконец содравший Сигизмунда с головы вместе с клоком оставшихся волос, подошёл и посмотрел на меня профессиональным взглядом.
— Галина Петровна, — сказал он тихо, — а у него, кажется, спазм диафрагмы. И цианоз носогубного треугольника. Кажется, он сейчас откинется от смеха в прямом, а не в метафорическом смысле.
— Чушь! — отмахнулась тетя Галя, но в голосе её послышались нотки паники. — Просто пошёл процесс детоксикации! Сейчас включится вторая фаза — смех сквозь слёзы!
Но второй фазы не последовало. Последовала икота. Икота была такой силы, что моё тело подбрасывало над полом на добрых десять сантиметров. Каждый «ик» звучал как выстрел стартового пистолета. Ватсон в аквариуме, мокрый и злой, как тысяча чертей, начал выть, вторя моей икоте. Адольф пускал пузыри с частотой пулемёта. Это был оркестр абсурда, и я в нём был солирующей скрипкой, которую вот-вот порвут струны.
