Глава первая, в которой я понимаю, что устала до такой степени, что у меня начались галлюцинации
В тот вечер я вернулась домой в состоянии, которое можно описать только одним словом — «выжатый лимон». Нет, даже не так. Выжатый лимон — это ещё сохранивший какую-то форму фрукт. Я же больше напоминала лужицу цитрусового сока, которая медленно, но верно растекается по линолеуму прихожей. Начальник с утра устроил разнос из-за отчёта, который, как выяснилось позже, вообще должен был делать не я, а его любимчик Аркадий. Но разве это кого-то волнует? Аркадий у нас талантливый, перспективный, а главное — сын маминой подруги. Я же просто — «А ты кто такая вообще?»
Потом обеденный перерыв был благополучно сожран работой, потому что клиент из Новосибирска внезапно решил, что его проект нужно переделать «буквально чуть-чуть, но сегодня до шести». К шести я, разумеется, не успела, зато выслушала целую тираду о своей некомпетентности. А завершился день эпической пробкой на Кутузовском, в которой я простояла час и двадцать минут, мечтая о том, чтобы все водители мира внезапно научились пользоваться поворотниками.
Короче, когда я наконец-то ввалилась в квартиру, моё состояние было далеко от идеального. Хотелось трёх вещей: снять эти чёртовы туфли, упасть лицом в подушку и съесть что-нибудь настолько вредное, насколько это вообще возможно. Пицца. Или бургер. Или пицца-бургер. Или просто ведро шоколадного мороженого.
Скинув туфли (прямо посреди прихожей, потому что сил дойти до обувницы не было), я направилась в гостиную, расстёгивая на ходу блузку. Жизнь представлялась мне серой, беспросветной пустыней, в которой нет места ни радости, ни отдыху, ни — тем более — чудесам.
И именно в этот момент я его увидела.
На моём любимом диване, том самом, который я купила в прошлом году со скидкой тридцать процентов и считала идеальным местом для страданий, сидел телепузик.
Тинки-Винки.
Фиолетовый. Огромный. С сумочкой наперевес.
Он сидел, закинув одну короткую ногу на другую, и неспешно листал мой глянцевый журнал, который я оставила на журнальном столике ещё на выходных. На его лице (если эту антеннную конструкцию можно назвать лицом) застыло выражение глубокой задумчивости. Сумочка висела на ручке дивана, аккуратно, как дамская.
Я замерла.
Мозг отказался обрабатывать поступающую информацию. Это было похоже на сбой в матрице. Наверное, так чувствует себя компьютер, которому попытались скормить слишком большой файл. Ошибка. Переполнение буфера. Попробуйте позже.
— М-м-м… — выдавила я, потому что членораздельная речь временно покинула чат.
Тинки-Винки оторвался от журнала, поднял на меня свои большие, где-то даже немного печальные глаза и помахал рукой. Так, как это делают телепузики — вяло, медленно, словно под водой.
— Привет, — сказал он. Голос у него оказался низкий и немного гулкий, как из бочки. — Хороший журнал. Тут статья про осеннее обострение. Очень познавательно.
Я моргнула. Раз. Другой. Третий.
Он не исчез.
Более того, он перелистнул страницу и с интересом уставился на фотографию какого-то салата.
— А ты, я смотрю, любишь рукколу, — заметил телепузик, не поднимая глаз. — Похвально. В наше время мало кто следит за питанием.
— Так, — сказала я сама себе. — Спокойно. Это просто… галлюцинация. Психоз. Переутомление. Мне нужно… попить водички. Или вызвать скорую. Или и то и другое.
Я медленно попятилась назад, не сводя глаз с фиолетового существа, и врезалась спиной в вешалку. Пальто свалилось мне на голову. Я завопила.
— Осторожнее, — заметил телепузик участливо. — Там же крючки острые. Могла глаз выколоть.
Глава вторая, в которой я пытаюсь найти рациональное объяснение происходящему
Есть такая стадия принятия неизбежного, когда мозг, уставший от стресса, начинает искать хоть какие-то зацепки в реальности. Я прошла на кухню, налила себе стакан воды из-под крана, выпила залпом, умылась, вернулась в комнату.
Телепузик сидел на том же месте.
Более того, он успел надеть мои очки для чтения, которые я забыла на подлокотнике, и теперь выглядел, как очень странный преподаватель университета. Ему не хватало только твидового пиджака с кожаными заплатками на локтях.
— Слушай, а у тебя нет чего-нибудь посерьёзнее? — спросил он, кивая на журнал. — Ну, там, классики. Толстой, например. Или Достоевский. А то это… чтиво, конечно, но не более.
Я открыла рот, закрыла. Потом снова открыла.
— Ты… — начала я. — Ты что, умеешь читать?
— А ты думала, я только и могу, что по телевизору прыгать? — телепузик хмыкнул, и это прозвучало настолько по-человечески, что у меня мурашки по спине побежали. — Дорогая моя, я за свои годы такого насмотрелся, что Толстому и не снилось. А уж в том, что касается человеческой природы, поверь, у меня опыта побольше, чем у любого психотерапевта.
Я прислонилась к дверному косяку, потому что ноги внезапно стали ватными.
— Галлюцинации не должны быть такими убедительными, — прошептала я.
Телепузик вздохнул, снял мои очки, аккуратно сложил их и положил на журнальный столик.
— Сядь, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — А то упадёшь ещё. Перелом, сотрясение… Оно тебе надо?
И я села. Прямо на пол. Потому что доверять собственным ногам сейчас было рискованно.
— Кто ты? — спросила я.
— Очевидно же. Я — Тинки-Винки.
— Это… — я облизнула пересохшие губы. — Это я уже поняла. Но что ты делаешь в моей квартире?
Телепузик посмотрел на меня долгим, задумчивым взглядом. В его больших глазах отражался свет от торшера, и на секунду мне показалось, что там, в самой глубине, мелькнула какая-то вселенская усталость. Усталость существа, которое видело слишком много.
— Понимаешь, — начал он, и в его гулком голосе появилась какая-то неожиданная мягкость, — бывают такие моменты, когда реальность становится… податливой. Когда параллельные слои бытия слегка сдвигаются, и ты можешь проскользнуть туда, где тебя не должно быть. Я не выбирал именно твою квартиру. Просто так вышло. Совпадение. Или судьба. Тут уж как посмотреть.
— Параллельные слои бытия? — повторила я тупо. — Ты сейчас серьёзно?
— А ты когда последний раз задумывалась о том, что на самом деле реально, а что — нет? — спросил он в ответ. — Вот смотри. Ты уверена, что я — галлюцинация. Логично, да? Потому что телепузиков не существует. Ну, то есть, существуют костюмы, актёры, съёмочная площадка… Но настоящего телепузика, который сидит на твоём диване и листает журнал, — не может быть. Правильно?
— Ну… да, — признала я.
— А вот представь, что я сейчас возьму и плесну тебе в лицо водой из твоей же вазы. Ты почувствуешь. Это будет реально. Но я — не настоящий. Где проходит граница?
— Ты философ, что ли? — недоверчиво спросила я.
— Все телепузики немного философы, — пожал он плечами. — Нам положено. Долго сидеть на одном месте, смотреть на мир, размышлять. Знаешь, сколько я всего передумал за эти годы? О, если бы я написал книгу, её мгновенно запретили бы. Потому что правда, знаешь ли, неудобна.
Он погладил свою сумочку, висевшую на ручке дивана.
— Но не будем обо мне. Давай лучше поговорим о тебе. Ты выглядишь, мягко говоря, не очень.
— Спасибо, — буркнула я. — Обожаю комплименты от галлюцинаций.
— А то, что ты называешь меня галлюцинацией, ещё не значит, что я не могу быть прав, — заметил он. — Ты истощена. Твоя аура — серого цвета. Это цвет усталости, нежелания жить и — извини за прямоту — крайней степени эмоционального выгорания.
Я почувствовала, как внутри закипает какое-то глухое раздражение.
— Слушай, — сказала я, — вот только не надо меня лечить. Мне на работе хватает советчиков. «Ты должна быть позитивнее», «Улыбнись, всё не так плохо», «Витаминки попей»… Если ты собираешься нечто подобное…
— А я и не собирался, — спокойно ответил телепузик. — Я вообще хотел спросить: у тебя еда есть? А то я пока сюда добирался, чертовски проголодался. А межслойные переходы, знаешь ли, аппетит будят зверский.
Глава третья, в которой мы вместе ужинаем, и выясняются весьма неожиданные обстоятельства
Вот так я и оказалась на кухне в компании фиолетового телепузика, который с интересом заглядывал в мой холодильник.
— Ого, — сказал он, изучив содержимое. — Ты вообще питаешься? Тут один пакет кефира, половина лимона и какой-то засохший сыр. Я видел более укомплектованные холодильники в студенческих общежитиях. И это, поверь, жёсткая констатация факта.
— У меня не было времени на магазин, — пробурчала я, чувствуя себя неловко. — Работа, знаешь ли.
— Работа, — протянул он задумчиво, закрывая холодильник. — Вот скажи мне, вот это вот всё, что с тобой происходит, — оно стоит того?
Я опешила.
— В смысле?
— Ну, смотри. Ты тратишь жизнь на то, чтобы кто-то другой стал богаче. Ты приходишь домой, у тебя нет ни сил, ни желания что-либо делать. Ты даже поесть нормально не успеваешь. Ты живёшь от выходных до выходных, и даже эти выходные у тебя уходят на то, чтобы восстановиться перед следующей неделей. И в чём смысл?
— А что мне остаётся? — огрызнулась я. — Ипотека, коммуналка, продукты… Не у всех есть волшебная страна с кроликами и говорящим пылесосом!
— Ну-у-у, — протянул он с какой-то хитрой интонацией, — с чего ты взяла, что она у меня есть?
— Ты же телепузик. Вы все живёте в волшебной стране, где всегда светит солнце, все дружат и… ну и всё такое.
Тинки-Винки рассмеялся. Это был странный смех — низкий, раскатистый, с каким-то надтреснутым подтоном. Так смеются старые актёры, вспоминая что-то из далёкого прошлого.
— Наивная, — сказал он, отсмеявшись. — Ты действительно веришь в эту сказку? Волшебная страна… Хах. Хочешь, расскажу, как там всё было на самом деле?
Я кивнула, потому что любопытство внезапно оказалось сильнее страха перед собственным безумием.
И он рассказал.
Оказалось, что жизнь телепузиков не так уж сильно отличается от жизни обычного человека. Интриги, конкуренция, зависть, усталость. Дипси, оказывается, терпеть не мог Тинки-Винки из-за того, что тому доставалось больше экранного времени. Ляля страдала от неуверенности в себе и регулярно сидела на диетах (что при её «пышной фактуре» выглядело почти героически). По, самый младший, вообще запил в какой-то момент — правда, не алкоголем, а тюбби-кастеттом, потому что выдержать ежедневные перезагрузки сюжета мог не каждый.
— А ваш Ну-Ну? — спросила я, затаив дыхание. — Он ведь, типа, главный такой, да? Голос сверху?
Тинки-Винки помрачнел.
— Ну-Ну… — проговорил он с расстановкой. — Вот, знаешь, когда нами управляли как марионетками, было как-то… проще, что ли. Не нужно было принимать решения. Не нужно было думать. А потом… в определённый момент я начал задавать вопросы. И, знаешь, вопросы — это такая штука, которая либо уничтожает тебя, либо делает свободным. Угадай, что случилось в моём случае.
Я не ответила. Он и не ждал ответа.
— Я ушёл, — продолжил он. — Не физически, хотя и это тоже. Я ушёл ментально. Начал читать книги. Сначала те, что попадались под руку. Потом — целенаправленно. Философия, психология, квантовая физика… Ты бы видела лицо Ну-Ну, когда я спросил его о природе реальности! Он аж завис. В буквальном смысле. Пришлось перезагружать систему.
‑ То есть ты… эволюционировал?
— Можно и так сказать. Телепузик с экзистенциальным кризисом. Ходячий оксюморон. Ирония судьбы в чистом виде.
Он помолчал, разглядывая свои большие фиолетовые руки.
— В какой-то момент я понял, что больше не могу находиться там. Слишком много вопросов, слишком мало ответов. И я нашёл способ… перемещаться. Между реальностями. Между слоями бытия, о которых я уже упоминал. Это непросто. И каждый раз — как прыжок в неизвестность. Никогда не знаешь, где окажешься.
— И тебя занесло ко мне на диван, — сказала я.
— И меня занесло к тебе на диван, — подтвердил он. — И, знаешь, я этому рад. Здесь тихо. Тихо и спокойно. И, — он кивнул на мою книжную полку, видневшуюся из гостиной, — у тебя неплохая библиотека.
Я посмотрела на полку с томиками Булгакова, Чехова и парочкой современных романов, которые купила из-за красивых обложек. Книжки стояли нечитаными уже несколько месяцев. Стыдно признаться, но времени на чтение у меня не было.
— Ладно, — сказала я, вставая. — Раз уж ты здесь, а у меня нет выбора, давай закажем еду. Ты что будешь?
Телепузик оживился.
— А что у вас есть из доставки? Только, умоляю, не суши. В последний раз я попал в один дом в Токио, и там меня три дня кормили роллами. Это было испытание. У меня до сих пор соевый соус вместо крови, кажется.
Я невольно улыбнулась. Наверное, впервые за весь день.
— Я думала, у телепузиков нет крови.
— У нас всё устроено сложнее, чем кажется с экрана, — загадочно ответил он.
Мы заказали пиццу. Большую. С двойной порцией сыра и колбасками. И ещё крылышки, и картошку фри, и шоколадный фондан на десерт. Пока ждали доставку, Тинки-Винки успел рассказать мне несколько историй из жизни на съёмочной площадке, которые едва не заставили меня подавиться смехом.
Оказалось, что телепузики в прошлой, «костюмной» жизни были самыми разными людьми. Один — бывшим инженером, разочаровавшимся в промышленности. Другой — артистом цирка. Третий — вообще по образованию философ, что, по словам Тинки-Винки, было особенно забавно, потому что его персонаж специально делали максимально «примитивным».
— Это был такой эксперимент, — вещал он, откусывая кусок пиццы. — Создать существо, лишённое сложности. Свести человеческую природу к базовым функциям: еда, сон, игра, приветствие, прощание. Но знаешь, что самое смешное? Даже из этого архетипа полезла индивидуальность. Мы начинали капризничать, завидовать, радоваться по-разному. У нас появились свои привычки, свои предпочтения. Я, например, всегда любил стоять вон в том углу площадки, потому что там был самый лучший обзор.
— А актёры, которые в костюмах…?
— А, это отдельная история, — отмахнулся он. — Но те ребята давно уволились. Костюмы в архиве. Сериал переснимают с компьютерной графикой. Ты не знала?
— Честно говоря, я не следила.
— И зря. Индустрия развлечений — это бездна, в которую можно смотреть вечно.
Глава четвёртая, в которой мы смотрим телевизор и говорим о важном
После ужина мы перебрались в гостиную. Я уже настолько свыклась с мыслью, что в моей квартире обитает философствующий телепузик, что перестала вздрагивать при каждом его движении. Более того, мне начало казаться, что в этом есть что-то… уютное. В конце концов, сколько можно разговаривать с котом, которого у меня нет?
— Включим что-нибудь? — предложил он. — Хочу посмотреть, что у вас сейчас показывают. Интересно, насколько за время моего отсутствия деградировало телевидение.
Я щёлкнула пультом. На экране возникло шоу талантов: два ведущих, толпа, крики, слепые прослушивания и жюри, делающее вид, что всё это — невероятно важно.
Тинки-Винки смотрел несколько минут молча.
— Впечатляет, — произнёс он наконец. — Они действительно сумели упасть ниже. Я думал, в наше время была жёсткая цензура смысла, но у вас тут… Это просто апофеоз бессмысленности. Даже мои собратья на фоне этого выглядят философами-стоиками.
— Мы привыкли, — пожала я плечами. — Это просто фон. Никто не смотрит внимательно.
— Вот именно в этом и проблема, — он повернул ко мне голову. — Вы настолько привыкли к шуму, что перестали слышать тишину. А в тишине, между прочим, происходят самые важные вещи. Внутренние диалоги, осознания, инсайты. Ты вообще когда-нибудь выключала телевизор и просто сидела в тишине?
Я задумалась. И поняла, что не делала этого… очень давно. Всё свободное время я забивала сериалами, подкастами, музыкой, соцсетями. Лишь бы не оставаться наедине с собой.
— Это страшно, да? — спросил он. — Остаться наедине с собой. Вдруг выяснится, что тебе не нравится то, что ты видишь.
— С чего ты взял, что мне что-то не нравится? — вяло защищалась я.
— Потому что иначе ты бы так не бежала. Поверь, я знаю, о чём говорю. Я сам долгое время убегал. Но есть места, откуда ты можешь бегать бесконечно, а догнать себя всё равно не сможешь.
Я вздохнула, откинувшись на спинку дивана.
— И что ты предлагаешь? Медитации? Аффирмации? Вставать в пять утра и бегать?
— Ничего из этого, — ответил Тинки-Винки спокойно. — Я предлагаю тебе всего одну вещь: начать задавать вопросы. Почему ты делаешь то, что делаешь? Это приближает тебя к жизни, которую ты хочешь? Или просто отдаляет?
Он замолчал, переводя взгляд на экран, где очередной участник фальшиво исполнял какую-то душещипательную балладу.
— Я не говорю, что ответы будут простыми. Они редко бывают простыми. Но сам процесс поиска — он меняет. Постепенно. Незаметно. Как вода камень точит.
Мы ещё долго сидели так, вдвоём, в полумраке гостиной. Он — огромный, фиолетовый, нелепый и почему-то успокаивающий. Я — уставшая, растерянная, но чувствующая, как где-то глубоко внутри зарождается какое-то новое, ещё не оформленное чувство.
— А знаешь, — сказала я наконец, — ты не так уж плох для галлюцинации.
— Взаимно, — улыбнулся он уголком рта. — Ты тоже не так уж плоха для человека, который всю жизнь живёт на автопилоте.
— Эй, не ты ли говорил что-то про прямоту и деликатность?
— Я говорил, что правда неудобна. И продолжаю настаивать.
Глава пятая, в которой наступает ночь, и всё становится ещё страннее
Когда на часах было уже заполночь, встал вопрос о ночлеге. Мне нужно было хоть немного поспать перед работой, но оставить телепузика без присмотра я не решалась…
