«Слабак, или Подвиг некурящего пожарного» Авторская заметка: Дым, паника, пожарные и один некурящий слабак. Читайте онлайн этот угарный школьный детектив.
«Слабак! Сразу видно – некурящий!»
Весеннее утро выдалось на редкость паршивым. С неба моросил такой противный, едкий дождик, который хочется называть не иначе как «кинозвезда, забывшая текст». Он не лил, не поливал, а именно что моросил — мелкими, ядовитыми брызгами, заставляя прохожих вжимать головы в плечи и ускорять шаг. Школа номер тринадцать — обшарпанное трёхэтажное здание с облупившейся краской на дверях и вечно сломанным турником во дворе — привычно зевала своим главным входом. Запах школьной столовой, где сегодня на завтрак давали кашу с комками и какао с пенкой, смешивался с запахом сырой листвы и выхлопных газов припаркованной у тротуара «Газели».
Внутри, на втором этаже, в кабинете литературы, учительница Вера Павловна — дама в очках с толстыми линзами и с таким же толстым голосом — пыталась в сотый раз объяснить девятому «Б», почему «Война и мир» не про войну и не про мир. Но девятый «Б» слушал вполуха. Коля Пыжов, сидевший на последней парте, смотрел в окно и мечтал о том, как после уроков затянется тонкой сигаретой в укромном месте за гаражами. Его сосед, Никита Шульга, завороженно следил за тем, как муха пытается выбраться из пластиковой бутылки из-под колы, изображая героическую эпопею.
Идиллия длилась ровно до четвертого урока.
Ровно в 11:43, когда Вера Павловна произнесла фразу «Итак, князь Андрей умирает на Аустерлицком поле…», из коридора донесся запах. Сначала это был лёгкий, едва уловимый дымок. Вера Павловна моргнула, поправила очки и решила, что у соседей в учительской пригорели блины. Но запах усиливался с каждой секундой. Он был не кухонным, не запахом горелой проводки — он был тягучим, пряным, отвратительно сладковатым и одновременно горьким. Запах табака. Но не простого, а какого-то концентрированного, будто кто-то одновременно сжёг три пачки «Примы» и кусок пластика.
Коля Пыжов первый вскинул голову. Его ноздри, натренированные годами тайных перекуров за гаражами, раздулись. Он посмотрел на Никиту. Никита посмотрел на Колю. В их глазах прочиталось не испуг, а священный трепет.
— Палыч зажёг? — прошептал Никита, имея в виду завуча по воспитательной работе, который, как известно, сам смолил на переменах в кабинете биологии.
— Не, это мощнее, — прошептал Коля.
В коридоре послышались крики. Кто-то из младших классов заорал: «Пожар!». Кто-то подхватил: «Горим!». Вера Павловна замерла с мелом в руке, и мел, хрустнув, сломался, упав на её туфлю.
— Дети, сидеть смирно! — крикнула она, но дети уже не сидели. Дети уже были на полпути к двери.
Потому что из вентиляционной решётки под потолком повалил густой, жирный, непроглядный дым. Он был белого цвета, как молоко, но с желтоватым отливом. Он заползал в класс, сворачивался в причудливые клубы, напоминающие призраков, и елозил по партам, как кот, ищущий место поудобнее.
— Так, эвакуация! — взвизгнула Вера Павловна и кинулась к журналу, прижимая его к груди.
Девятый «Б» вылетел в коридор, где уже царил хаос. Пятиклассники бегали с рюкзаками на головах, шестиклассницы визжали так, будто увидели настоящего зомби, а учитель физкультуры, дядя Саша, громко и неубедительно кричал: «Не бежать! Спокойно, шагом марш!».
Дым тем временем становился всё гуще. Он вылезал из-под дверей мужского туалета на первом этаже. Да, да, именно оттуда. Никто, впрочем, в тот момент не обратил на это внимания, потому что все ломились к выходу.
На улице, прямо под окнами школы, шёл пожилой мужчина. Его звали Пётр Степанович, и он шёл за хлебом. В руках у него была авоська, в авоське — бутылка кефира и газета. Он заметил сначала рюкзак, вылетевший в окно первого этажа (чьи-то старания ускорить эвакуацию), а потом увидел чёрные клубы дыма, валящие из щелей между рамами.
— Господи Иисусе! — выдохнул Пётр Степанович, выронив авоську. Кефир со звоном разбился. — Школа горит! Детей же там!
Он, забыв про возраст и радикулит, рванул к столбу, на котором висел пожарный извещатель. Рука его дрожала, когда он нажал кнопку. Через минуту где-то вдалеке завыла сирена.
Тем временем на школьном дворе собиралось нечто вроде стихийного митинга. Толпа детей, построенная кое-как учителями, напоминала стадо фламинго, которое только что пережило наводнение. Плакали первоклассники. Учительница математики, тётя Зина, которая всегда считала себя несгибаемой, истерично крестилась и приговаривала: «А я говорила, проводку надо менять! Говорила!».
А дым всё валил.
И вот, спустя ровно семь минут (время, за которое пожарные успели примчаться с третьего поста, развернувшись на красный свет и сбив по пути мусорный бак), во двор школы, взвизгнув тормозами, влетела большая красная машина. «АЦ-40» сверкала фарами, мигалки отбрасывали кровавые блики на испуганные лица детей, а сирена орала так, что, казалось, окна в соседней пятиэтажке сейчас вылетят.
Из кабины выпрыгнули пятеро пожарных. Впереди всех бежал молодой парень в полной амуниции, с каской набекрень и таким боевым выражением лица, будто он собирался тушить не школу, а извержение вулкана. Его звали лейтенант Смирнов, Коля Смирнов. Он работал в пожарной охране всего полгода, но уже считался отчаянным смельчаком. Он не нюхал табака, не пил, бегал по утрам и питался только гречкой с куриной грудкой. Абсолютно здоровый образ жизни.
— Где очаг? — рявкнул он командирским голосом, подбегая к завучу. — Люди выведены? Есть пострадавшие?
— Там! — завуч, Петр Ильич, трясущейся рукой указал на окна школы, откуда всё ещё клубился дым. — Внутри! Очаг… кажется, на первом этаже!
Лейтенант Смирнов не стал ждать. Он натянул маску, включил кислородный баллон, схватил топор и, скомандовав «За мной!», ворвался в горящее здание. Внутри было темно и… странно. Дым был очень плотным, но пах он не горелым деревом, не краской, не пластиком. Пахло чем-то знакомым и противным. Смирнов отключил дыхательный аппарат на секунду, принюхался. Никотин. Дешёвый, концентрированный, въедливый никотин. Но времени на размышления не было. Он побежал по коридору, низко пригибаясь, туда, откуда, как ему показалось, шла максимальная плотность дыма.
Он влетел в туалет. Тот самый мужской туалет на первом этаже, где всегда была сломана кнопка слива и на стенах были написаны вещи, которые не принято произносить вслух.
И замер.
В туалете стояли трое. Трое парней. У них были растрёпанные волосы, красные глаза и довольные лица. Один держал в руках электронную сигарету размером с небольшой фонарь. Второй — пачку дешёвых сигарет и зажигалку. Третий — самодельную картонную трубку, из которой исходили самые густые облака.
Они курили. Они просто курили, устроившись на подоконнике, как в салоне первого класса.
— О, пожарные! — усмехнулся тот, что с вейпом. — Чего припёрлись? Где пожар-то?
Лейтенант Смирнов открыл рот, но не смог произнести ни слова. Дым в туалете был такой концентрации, что даже через фильтр маски он чувствовал, как его лёгкие скручивает спазмом. Глаза защипало. В горле запершило так, как будто он проглотил наждачную бумагу.
А парни продолжили.
— Слабовато тут, без «Космоса» не оч, — сказал второй, затягиваясь. — Слыш, если на «Честер» перейдём?
— Да пофиг, главное, что никого нет, — ответил третий.
Смирнов попытался сделать шаг. Он хотел крикнуть: «Всем выйти из здания! Вы что, устроили тут крематорий?». Но вместо этого он сделал вдох — случайный, неуправляемый вдох ртом, обойдя маску. В лёгкие хлынула смесь из пропитки, глицерина, никотина и ароматизатора «дыня-клубника» (судя по запаху).
Он закашлялся. Закашлялся так, как не кашлял никогда в жизни. Сначала раз, потом второй, потом его согнуло пополам. Глаза заслезились. Он попытался опереться на стену, но стена была скользкой (спасибо сантехникам). И тут гравитация взяла своё.
Лейтенант Смирнов, краса и гордость третьего поста, молодой, крепкий, здоровый как лось, беззвучно сполз по стене и рухнул на кафельный пол, издав глухой звук, похожий на удар пустого бочонка.
Наступила тишина. Парни переглянулись.
Электронщик по имени Паша затушил вейп. Сигаретчик, Вадик, выронил зажигалку. Третий, по кличке Ботан (ирония судьбы, он был троечником), наклонился над бесчувственным телом пожарного и пощупал пульс.
— Живой, — констатировал он.
— В отключке, — добавил Паша. — Слышь, а че с ним? Я такого никогда не видел. Ну дым, ну парит. Он же в маске был! Там кислород!
Вадик, который курил «Приму» без фильтра с пятого класса, презрительно скривил губы. Он поднял с пола топор пожарного, покрутил его, взвесил на руке и равнодушно бросил обратно. Затем он посмотрел на поверженного лейтенанта, на его красивые новенькие сапоги, на каску, которая укатилась под писсуар.
— Значит так, пацаны, — произнёс Вадик глубоким, прокуренным голосом, в котором чувствовалась истина, выстраданная годами тления в школьных туалетах. — Вы видели? Он вырубился. Сразу. Даже половины моей обычной дозы не вывез.
Паша захихикал.
— Он же в баллоне с воздухом пришёл. А тут — чистый концентрат. Это как с непривычки после чая тяпнуть полный стакан эспрессо.
— Не, — покачал головой Вадик. — Всё проще. Посмотрите на него. Щёки розовые, губы влажные, форма новая. Парень не курит. Вообще никогда. Видно сразу — некурящий. Слабак, короче.
Ботан прыснул со смеху, закрывая рот ладошкой.
— Слабак! — подхватил Паша. — Сразу видно — некурящий! А ещё пожарный! Тьфу.
— Ладно, мужики, — сказал Вадик, вытаскивая из кармана телефон. — Надо либо «скорую» вызвать, либо смываться. Но сначала — селфи. Тру стори.
Он наклонился над телом лейтенанта, обхватил его за плечи, прижался щекой к каске и сделал три смачных снимка с подписью «Мы спасли пожарного из дыма. Сами». Потом они всё-таки вызвали медиков, нажав кнопку на рации лейтенанта, и быстро покинули место происшествия через окно туалета, ведущее в школьный сад.
Через пятнадцать минут приехала реанимация, увезла Смирнова с диагнозом «токсическое отравление продуктами горения никотина». А директор школы, когда выяснилась правда, схватился за сердце и прошептал: «А ведь предупреждали… у нас не школа, у нас курилка…».
И только вечером, когда школьный двор опустел, и лужи покрылись тонкой корочкой льда, Пётр Степанович, тот самый прохожий с разбитым кефиром, пришёл на место преступления. Он долго стоял, смотрел на здание школы, на сиротливо висящую пожарную машину у крыльца, и сказал в пустоту:
— А хлеб-то я так и не купил.
Конец.
