Лесничиха Агафья сушила травы на завалинке, когда её внук Ванюшка прибежал из леса с круглыми от удивления глазами.
— Бабушка, я разговор слышал! — выпалил он, запыхавшись. — Там заяц и белка спорили, кто из них важнее для леса!
Агафья разгладила передник, поправила платок и усадила внука рядом.
— Садись-ка, Ванюшка. Не перебивал ты их, значит, правильно сделал. А я тебе расскажу то, что сама от своей бабки слыхала, а та — от своей. Сказки это или быль — сам решай, но каждое слово в них правдивое, как роса на траве поутру.
В чаще заповедного леса, куда редко ступала нога человека, жил когда-то старый Лось по имени Велимир. Рога его были подобны раскидистому дубу, а поступь — тяжёлая, размеренная, словно сама земля вздыхала под его копытами. Велимира почитали все звери от мала до велика, ибо не было в лесу никого мудрее. Помнил он времена, когда река была ручьём, а молодые ели едва доставали ему до колена.
Однажды, когда осень уже тронула золотом берёзовые макушки, а воздух стал прозрачным и звонким, как первый лёд, Велимир собрал звериный народ на большой поляне у Старого Дуба. Пришли все: медведица Матрёна с медвежатами, что вечно путались у неё под лапами; волчья стая во главе с седым вожаком Севером; лисица Патрикеевна в новой, будто огнём писанной шубе; зайцы, белки, ежи, птицы — словом, весь лесной люд, кому дорог был родной дом.
— Слушайте меня, соседи мои, — начал Велимир, и голос его прокатился над поляной, как дальний гром. — Чую я сердцем: грядёт зима лютая. Снега выпадет втрое больше обычного, морозы ударят такие, что даже вековые сосны затрещат. Ежели не подготовимся как следует — беда будет.
Притихли звери. Медведица Матрёна прижала к себе медвежат, волки переглянулись, а зайцы и вовсе прижали уши, будто уже сейчас мороз щипал их за чуткие кончики.
— Что же делать нам, Велимир? — спросила лисица Патрикеевна, хитро прищурившись. Она-то всегда умела о себе позаботиться, но понимала: в одиночку в такую зиму не выжить.
— Запасы готовить, норы утеплять, помогать друг другу, — ответил Лось. — Но главное — помнить: только вместе мы сила.
Разошлись звери по своим делам. Медведица Матрёна ещё тщательнее стала берлогу мхом выстилать, кореньями целебными обкладывать, чтобы спалось медвежатам тепло и здорово. Волки во главе с Северам решили: добычу теперь делить по справедливости, чтобы ни один волк, ни старый, ни малый, голодным не остался. Бобры на реке, что протекала у восточной опушки, плотину подновляли — торопились до ледостава укрепить своё жилище.
Но не все в лесу думали об общем благе.
Жила на дальнем холме, где осины дрожали даже в безветренную погоду, сова по имени Урсула. Перья у неё были серые, а глаза — янтарные, с чёрным ободком. Слыла Урсула охотницей отменной, но нрав имела крутой и завистливый. Не любила она, когда в лесу ладно да мирно. Казалось ей: если другим хорошо, значит, у неё что-то отняли. А ещё обладала Урсула даром особым — заговаривать голоса так, что не отличишь от настоящего. Услышала она решение Велимира, и чёрная зависть зашевелилась в её сердце, как змея под валежником.
— Ишь ты, — проухала она себе под нос, сидя на кривой сосне, — все дружно заживут, все сыты будут. А кто меня, Урсулу, вспомнит? Кто мне, одинокой, поможет? А коли так, то и пусть у них ничего не выйдет.
И задумала она недоброе.
Первым делом полетела Урсула к медвежьей берлоге. Опустилась на еловую лапу поближе и заговорила голосом лосихи, супруги Велимира:
— Матрёнушка, выдь-ка на минутку! Весточка у меня.
Высунулась медведица, глазками маленькими моргает — ничего не понимает, но чует: супруга самого Велимира её кличет, нельзя не выйти.
— Слушай, — продолжала Урсула, — муж мой просил передать: волки замыслили к твоей берлоге ночью наведаться, пока ты спишь. Мол, медвежата — добыча лёгкая. Ты уж будь настороже.
Ахнула Матрёна, лапой за сердце схватилась.
— Как же так? Мы ж на сходе порешили в мире жить!
— Так то на сходе, — усмехнулась сова чужим голосом. — А ты на деле смотри. Я тебя предупредила, а ты думай.
И улетела, оставив медведицу в страхе и смятении.
Той же ночью отправилась Урсула к логову волков. Притаилась в кустах и заскулила по-заячьи, жалобно так, будто зайчонок в капкан попал:
— Ой, спасите, ой, помогите! Ноженьку придавило!
Волк Север, хоть и был вожаком суровым, сердце имел справедливое. Не мог он слышать, как малый зверь погибает.
— Пойду гляну, — сказал он стае. — А вы здесь ждите.
И пошёл на голос. А как скрылся за кустами — Урсула, приняв облик лёгкой тени, заговорила уже с оставшимися волками голосом медведицы:
— Беда, волки! Ваш вожак на медвежат моих покусился. Я его у своей берлоги застала, еле отбилась. Глядите теперь: коли что с ним станется — сам виноват.
Взвыли волки тревожно. Как так? Вожак их — и на чужих детей? Быть того не может! Но голос-то медведицын, не перепутаешь.
А Урсула понеслась дальше. Зайцев подговорила, будто лисы на них облаву готовят. Лисице Патрикеевне нашептала, что бобры её нору затопить задумали. Белкам сказала, будто птицы их запасы орехов расхищают. И каждому — чужим голосом, так что ни у кого сомнения не возникло: звери-то хорошо голоса друг друга знают. Кому же ещё верить, как не ушам собственным?
За три дня весь лес перессорился.
Медведица Матрёна не выходила из берлоги, скалилась на каждого, кто приближался. Медвежатам строго-настрого наказала носа наружу не казать. Волки, потеряв вожака (Север всё искал пропавшего зайца), разделились: одни хотели идти к медвежьей берлоге разбираться, другие — искать Севера, третьи и вовсе предлагали уйти из этого леса. Зайцы дрожали не от холода, а от ужаса, ожидая лисьего нападения, и не делали запасов. Лисица Патрикеевна, вместо того чтобы нору утеплять, побежала к бобровой плотине с разборками. Бобры, обвинённые непонятно в чём, бросили работу. Белки перестали общаться с птицами, птицы обиделись на белок, а ежи, не понимая, что происходит, и вовсе решили зарыться поглубже и до весны не высовываться.
Лес, ещё недавно полный шорохов, голосов, хлопотливой подготовки к зиме, затих. Настороженная, колючая тишина повисла между деревьями. Каждый боялся каждого, каждый ждал удара от вчерашнего соседа. А зима тем временем не ждала. Первый снег выпал уже в конце октября — пушистый, лёгкий, он словно стремился укрыть лес от раздора, но не мог.
Велимир тем временем обходил свои владения. Чуял он неладное, да не мог понять причину. Пусто было на тропах, не слышно привычного пересвиста птиц, никто не выбегал поздороваться. И тяжело было у старого Лося на сердце, как бывает тяжело, когда видишь: большое дело рушится, а подпереть не знаешь с какого боку.
Пошёл он к медведице — та и на порог не пустила.
— Уходи, Велимир, — прорычала Матрёна из берлоги. — Твоя супруга предупредила меня о волчьем коварстве. Спасибо, конечно, за заботу, но теперь я сама своих детей защищу. И вообще — вы все заодно, может.
Удивился Лось: супруга его, лосиха Ясна, третий день как с дальнего болота не возвращалась, травы лечебные собирала для общего лазарета. Не могла она медведицу предупреждать.
Пошёл Велимир к волкам. Те на него волком же и смотрели.
— Твоя ли медведица на нашего вожака наговаривает? — спрашивают.
— Да вы что, — говорит Лось, — Матрёна из берлоги не выходит, медвежат стережёт.
Задумался Велимир, стал сопоставлять. Много лет прожил, много повидал. Слыхал он когда-то от своей бабки, старой лосихи, что жили в древние времена совы-оборотни, способные голоса красть. Да думал — сказки, может.
Пока лесной народ маялся подозрениями, зима вошла в полную силу. Да так, как и предсказывал Велимир: снега навалило по грудь, а мороз ударил такой, что даже быстрая река у бобровой плотины встала намертво, будто и не текла никогда.
И тут началось самое страшное.
Первыми беду почуяли зайцы. Запасов у них не было — не до того было, от мнимых лис прятались. Кора деревьев, что спасала их в обычную зиму, обледенела, покрылась коркой, не добраться. Пришли зайцы к лисьей норе, плачут:
— Патрикеевна, хоть ты нас не трогай, нам и так пропадать!
Удивилась лиса.
— Да я вас и не трогаю, косые. Я от бобров жду подвоха, нору вторым ходом рою на всякий случай. А вы чего не в норах? Чего кору не грызёте?
— Так боимся! — признались зайцы. — Нам сказали, ты облаву готовишь!
— Кто сказал? — насторожилась лиса.
— Да твой ведь и голос был, Патрикеевна, — залопотали зайцы. — Мы его хорошо знаем, сладкий такой, с пришепётом.
Поняла тут лиса неладное. Побежала к бобрам. А у бобров — потоп. Плотину они не закончили, хатка промёрзла, вода внутрь пошла. Сидят бобры по колено в ледяной воде, зубами стучат.
— Вы чего ж плотину-то? — ахнула лиса.
— Так ты же, — говорят бобры, — грозилась нашу работу испортить, мол, мы твою нору топим. Мы и бросили, думали — хоть так от тебя откупимся. А ты чего пришла?
Села лиса на хвост и задумалась. А мороз всё крепчал. И поняла Патрикеевна, что ещё несколько дней — и начнётся в лесу голод и гибель. Зайцы вымрут, бобры перемёрзнут, а там и до лис с волками очередь дойдёт.
Бросилась лиса к медведице. Долго уговаривала, упрашивала выйти. Наконец вылезла Матрёна, похудевшая, встревоженная, но всё равно грозная.
— Матрёна, — сказала лиса, — беда у нас общая. И не друг с другом мы воюем, а с морозом и голодом. Ты мне скажи: кто тебя про волков предупредил?
— Ясна, супруга Велимирова, — отвечает медведица. — Я её голос сызмальства знаю, у меня ухо — будь здоров.
А лиса ей:
— Ясна с болота не вернулась ещё. Не могла она тебе ничего говорить. Тут другое зло в лесу завелось. Пойдём к волкам, пока не поздно.
И пошли они втроём — лиса, медведица с медвежатами (тем всё в игру, снег глубокий, весело кувыркаться) и зайцы, осмелевшие под защитой. А к ним по пути белки, птицы, ежи (этих еле разбудили) присоединились. И всё войско лесное направилось к волчьему логову.
Волки вышли навстречу. Вид у них был голодный, шерсть взъерошена, но глаза горят — не погасла ещё гордость волчья.
— Зачем пришли? — спрашивают.
А медведица и говорит:
— Север где?
— Нет Севера, — отвечают волки. — Ушёл зайца из капкана вызволять и пропал. А нам твой голос сказал, будто он на медвежат твоих покусился. Как нам теперь с тобой говорить, Матрёна?
И тут все разом заговорили. Зайцы — про лисьи угрозы. Лиса — про бобровые козни. Бобры — про лисьи наветы. Птицы — про беличьи поклёпки. Белки — про птичьи наветы. И чем больше говорили, тем яснее становилось: кто-то один всех обманул, чужими голосами прикинулся, посеял рознь.
— Это Урсула, — раздался вдруг голос Велимира, который неслышно подошёл к спорящим. — Больше некому. Живёт она на дальнем холме, одна, завидует общему ладу. И дар у неё: голоса воровать. От бабки своей слыхал я про такое. Только думал — небылицы.
— Что же теперь делать? — спросила Матрёна. — Мы-то разобрались, а лес-то большой. Пока всех обежим, пока всем объясним — весна наступит. И хорошо, если наступит для всех.
Тут лиса, которая всегда была хитра на выдумки, тряхнула рыжим хвостом и говорит:
— А что если нам её же оружием побить?
— Это как? — не поняли звери.
— А так. Она чужие голоса ворует и сеет ложь. А мы все вместе, одним голосом, позовём её от имени якобы Велимира. Мол, совет звериный дарует ей прощение и приглашает на пир в честь примирения. Такого она не упустит — любопытство замучит: как это звери помирились после её-то стараний? А как явится — тут мы её и встретим.
Так и порешили.
На следующую ночь, когда луна взошла круглая, яркая, залившая лес серебром до самого дна оврагов, собрались звери на поляне у Старого Дуба. В центре встал Велимир. Рядом — медведица Матрёна с медвежатами, волки во главе с вернувшимся наконец Северам (он зайца, конечно же, не нашёл, но следов капкана тоже не обнаружил и понял, что его провели), лиса Патрикеевна, зайцы, белки, бобры, птицы — все, кто смог прийти.
И Велимир протрубил — да так громко, что эхо покатилось по лесу от холма к холму, от оврага к оврагу, достигло дальнего осинника, где таилась Урсула.
— Слушай, Урсула! — прокатился его голос над лесом. — Звериный совет простил тебя и приглашает на пир примирения. Выходи, не бойся. Мы всем миром решили: кто старое помянет — тому глаз вон. Приходи, хватит одной на холме мёрзнуть!
Забилось сердце совы часто-часто. С одной стороны — страх: не может быть такого, чтобы её простили. С другой — любопытство жгучее: неужели они и правда помирились? Неужели не вымерли от голода и холода? Неужели её план не сработал? Надо посмотреть своими глазами. А пир… какая сова откажется от угощения в такую стужу? Может, и правда её накормят? Одинокой быть зимой ой как несладко.
И она полетела. Летела осторожно, прячась в тенях, вслушиваясь, приглядываясь. Но лес был тих — не слышно ссор, не видно страха. Это удивило Урсулу ещё больше.
Опустилась она на ветку Старого Дуба — а внизу поляна. И правда, стоят звери, но не как на сходке, а вроде как ждут. Посередине пенёк, на пеньке — угощение разное: мёрзлая рябина, орехи, кора ивовая, сушёные грибы. Всё, что в лесу зимой найти можно, собрано вместе.
— Спускайся, Урсула, — позвал Велимир. — Не бойся. Рады гостю.
И таким добрым показался ей его голос, таким тёплым после долгого одиночества, что сова спустилась. Сложила крылья, уселась на нижнюю ветку, янтарными глазами зыркает — не вертит ли кто камнем за пазухой?
А Велимир продолжал:
— Хорошо, что пришла. А теперь скажи нам, Урсула: зачем ты зверей перессорила? Зачем голоса воровала? Зачем лгала?
Вздрогнула сова, поняла — ловушка. Хотела взлететь, да поздно: со всех сторон обступили её звери. Птицы небо перекрыли, зайцы и ежи под деревом круг сомкнули, волки с лисами к стволу подошли. Не вырваться.
Забилась Урсула, заухала отчаянно, а потом и говорит:
— А затем! Одиноко мне, поняли? Вам-то всем хорошо: у тебя, Велимир, супруга, у Матрёны — медвежата, у волков — стая, даже у зайцев — выводки. А я одна! Когда в лесу лад да дружба, всем нашлось местечко, а я на отшибе мёрзну. Думаете, легко мне, когда вы все на сходках шумите, друг другу помогаете, а меня никто и не кличет? А коли так — пусть и у вас всё порушится! Пусть всем будет так же худо, как мне!
Притихли звери. Не такого признания они ждали.
И вдруг вперёд выступила лиса Патрикеевна. Посмотрела на сову, голову набок склонила, совсем как та, и говорит:
— А кто ж тебя гнал-то, Урсула? Никто не гнал. Ты сама на дальний холм улетела, сама от всех закрылась. Мы думали — тебе так нравится. Мы ж тебя и не трогали никогда.
— Не трогали? — удивилась сова. — А Велимир когда последний раз меня на сход приглашал? А медведица когда со мной хоть словом перемолвилась? А волки?..
— Так ты ж ночная птица! — ухнул кто-то из филинов, что дремали тут же, в дупле. — Когда у них сходы, ты спишь. А когда ты охотишься — они спят. Как им тебя звать-то? Да и слыхала ты всё равно — ты ж весь лес слышишь.
Замолкла Урсула. А ведь и правда: сходы днём, она спит. Но могла бы и проснуться. Никто бы слова не сказал. А на пиры её кто звать будет — она ж мышами питается, не рябиной. Но приди она — не прогнали бы. Сама придумала, что чужая, сама в это поверила, сама обиделась и сама же отомстила. И кому? Тем, кто даже не знал, что виноват.
— Что ж, — вздохнула Урсула, и в голосе её не осталось злобы, только усталость. — Ваша правда. Глупая я. Делайте со мной что хотите.
Звери зашумели, засовещались. Кто говорил — прогнать сову навсегда. Кто — перьев надрать в назидание. Кто — простить, потому что зима, замёрзнет одна. Долго спорили, но слово взял старый Велимир.
— Злоба, — сказал он, — как снежный ком: чем дольше катишь, тем больше становится. Урсула нам зло причинила, не спорю. Из-за неё мы ссорились, запасов не сделали и сейчас в трудности. Но если мы сейчас её прогоним или накажем — злоба не кончится. Она дальше покатится. Может, медвежата вырастут и волкам припомнят, как те вокруг берлоги ходили. А волки медвежатам — как их мать на вожака наговаривала. Так и будет наш ком катиться из года в год, пока весь лес не погубит. А мы его сейчас остановим. Здесь. Простим Урсулу, но с условием.
— С каким? — спросили все хором.
— У неё дар — голоса воровать…
