Каждое утро, едва солнце золотило верхушки акаций, Зина бежала к большому, гладкому, как зеркало, озеру. Она опускала мордочку к воде и придирчиво осматривала себя. — Так, — бормотала она, поворачиваясь то левым, то правым боком. — Левая задняя нога: три широкие полоски, две узкие. Всё на месте. Правое ухо: одна белая, одна чёрная. Идеально. Хвост: кисточка на месте, полоски сходятся к ней ровно по спирали. Мммм!
Зина была убеждена, что полоски — это не просто случайный узор, как думали другие. Это строгий, выверенный природой чертёж. Каждая чёрная полоска отвечала за что-то важное. Например, полоска на носу отвечала за то, чтобы чуять сочные сладкие травы. Две полоски на шее — за то, чтобы громко и красиво ржать по утрам. А самый кончик её хвоста, где полоски превращались в пушистую кисточку, отвечал за умение отгонять назойливых мух.
Белые же полоски, по мнению Зины, отвечали за красоту, грацию и хорошее настроение. Если бы хоть одна полоска сбилась, Зина была уверена: она либо перестанет чуять траву, либо у неё отвалится хвост, либо, что ещё хуже, она станет некрасивой.
Другие зебры её племени только посмеивались. Старый зебр по имени Гром, у которого от старости половина чёрных полосок поседела и стала какой-то грязно-серой, вечно её поддразнивал: — Зинка, да брось ты! Мы же зебры! Мы — живой камуфляж! Нас специально раскрасили так, чтобы львы нас путали. Им кажется, что мы — это просто рябит в глазах от жары! — Это антилопы придумали, чтобы оправдать свою однотонную скучность! — фыркала Зина и бежала дальше проверять свою кисточку на хвосте.
Но однажды случилось ужасное.
В то утро Зина, как обычно, подошла к озеру. Она кивнула бегемоту Жоре, который пускал пузыри на середине, поздоровалась с марабу, который чистил свой огромный клюв о корягу, и уставилась на своё отражение.
Сначала она подумала, что в озере плавает чужая зебра. Но потом поняла: чужих зебр в их саванне не было. Это была она. Но какая-то… неправильная.
Самая первая чёрная полоска на её носу, та самая, что отвечала за нюх, изогнулась. Вместо того чтобы идти прямо к пятачку, она задорно загибалась вверх, превращаясь в маленький крючочек, похожий на ручку чайной чашки. — Ой, — пискнула Зина и потрогала нос копытом. Нос был на месте. Но полоска!
Зина начала крутиться. Она крутилась так быстро, что её полоски слились в одну сплошную серую ленту, и она чуть не упала в озеро на бегемота Жору. — Жора! — закричала она. — У меня нос крючком! Я больше не смогу нюхать траву! Я умру с голоду, и всё потому, что одна глупая полоска решила пойти погулять!
Бегемот Жора открыл один глаз, выпустил огромный пузырь, который с громким «бульк» лопнул, и сонно сказал: — Зин, у тебя всегда нос был странный. Иди лучше траву поешь, полегчает.
Но Зина не могла есть. Она металась по берегу. Она пыталась разгладить полоску копытом, но копыто было твёрдым, а полоска — частью её шкуры. Она пыталась лизнуть её, но язык был шершавым и только поднял пыль.
— Это катастрофа! — причитала она. — Если сбежала полоска на носу, значит, скоро сбежит полоска на шее! Я онемею! А если упадёт полоска с живота, у меня вывалятся все внутренности! Саванна, спасайся!
Марабу, который до этого делал вид, что он просто старая коряга, важно подошёл к воде. Он посмотрел на Зину сначала левым глазом, потом правым. — Диагноз ясен, — проскрипел он голосом старой школьной учительницы. — Острая полосочная мигрень. Вызвана весенним ветром. Ветер подул с Килиманджаро, принес пыльцу баобабов, она попала на твою третью левую полоску, та чихнула и толкнула вторую, а вторая — первую. Классическая цепная реакция. — Что же делать?! — заржала Зина в панике. — Иди к Мудрому Хамелеону, — важно сказал марабу. — Он сидит на самой высокой ветке баобаба и знает всё. Он перекрашивается четырежды в день, он понимает толк в узорах.
Делать было нечего. Зина, пряча свой кривой нос в высокой траве (хотя какой смысл, если все саванные сплетники уже наверняка всё знают?), побрела к Великому Баобабу.
Баобаб был огромен. Его ствол был таким толстым, что внутри него, говорят, когда-то мог танцевать целый слоновий оркестр. На самой верхушке, на тоненькой веточке, которая опасно раскачивалась от каждого чиха пролетающего жука, сидел Хамелеон.
Он был ярко-салатовым в синий горошек. — Уважаемый Мудрый Хамелеон! — задрала голову Зина. — У меня сбежала полоска! Мой нос теперь похож на ручку от самовара! Я больше не смогу работать носом!
Хамелеон медленно повернул глаза в разные стороны, посмотрел на Зину, потом на её нос, потом на свой хвост. — Во-первых, — скрипуче ответил он, — это не ручка от самовара, а скорее, вопросительный знак. Во-вторых, с каких это пор зебры «работают носом»? Вы им обычно в траву тыкаете. — Но чертежи! — взвизгнула Зина. — Мой внутренний чертёж нарушен! Я чувствую, как внутри меня всё идёт наперекосяк!
Хамелеон тяжело вздохнул, отчего его ветка закачалась так сильно, что он едва не свалился прямо на макушку Зине. Он сменил цвет на тревожный фиолетовый. — Спускайся, — сказал он. — И перестань трястись. Ты пугаешь моих любимых древесных клещей.
Зина легла на траву. Хамелеон медленно, с достоинством спустился по стволу, меняя цвета под стать коре: с салатового на коричневый, с коричневого на серый. Он сел Зине прямо на спину, между лопатками. — Закрой глаза, — велел он. — И скажи мне, что ты чувствуешь, кроме паники? Зина всхлипнула и закрыла глаза. — Я чувствую, — прошептала она, — что моя левая передняя нога стала какой-то неуверенной. Она не знает, куда ей ступать, потому что нос смотрит вверх.
— Иди за мной, — сказал Хамелеон, спрыгивая со спины Зины. — И перестань втягивать живот, когда я прыгаю. У тебя там не золотые монеты, а просто сено, которое ты ела на завтрак.
Они пошли через саванну. Зина старалась идти так, чтобы её кривой нос был скрыт за стволом ближайшего баобаба, но баобабы, как назло, попадались редко.
Первым делом они зашли к Жирафу. Жираф по имени Шея был самым высоким существом в округе. Он как раз пытался дотянуться до самых сочных листочков на макушке зонтичной акации. Его ноги были широко расставлены, а язык, длинный и синий, уже почти коснулся цели. — Эй, Дылда! — крикнул Хамелеон. — Спускай свою смотровую площадку!
Жираф вздрогнул, чуть не подавился листом и медленно опустил голову. Его шея складывалась с таким количеством щелчков и хрустов, будто кто-то ломал сухие ветки. — Это не смотровая площадка, это моя шея, — обиженно сказал Шея. — И вообще, у меня обед. Что за срочность? У меня от ваших криков изжога на уровне третьего позвонка. — Посмотри на Зину, — велел Хамелеон.
Жираф прищурил свои огромные, пушистые ресницы и посмотрел вниз. Чтобы разглядеть маленькую зебру, ему пришлось скосить глаза к самой переносице. — Вижу, — сказал он. — Зебра. Чёрная. Белая. Хвост на месте. Чего ревём? — У неё нос крючком! — торжественно объявил Хамелеон.
Жираф наклонился ещё ниже. От его горячего дыхания у Зины на лбу выступила испарина. — Нос как нос, — пожал длинной шеей Жираф. — Просто он у тебя оптимистичный. Смотрит в светлое будущее, выше линии горизонта. У меня вот шея всё время смотрит в облака, и ничего, живу. Главное, чтобы трава под ногами была. Кстати, Зин, у тебя вон там, под левым копытом, очень аппетитный кустик колосится. Ты чего его топчешь? — Мне не до кустиков! — всхлипнула Зина. — У меня нарушен внутренний баланс! Если нос смотрит вверх, значит, мой желудок скоро вывалится через уши! — Глупости, — фыркнул Жираф. — Баланс — это когда ты можешь на одной ноге стоять и не падать, пока ешь. Хочешь, научу? У меня шея — отличный противовес.
Зина отказалась. Если она встанет на одну ногу, её кривой нос точно укажет в небо, и пролетающие мимо орлы примут её за указатель «Путь к водопаду».
Они пошли дальше. Мимо пробегал Страус Остап. Он не летал, но бегал так быстро, что его ноги сливались в сплошное серое колесо. — Остап, стой! — крикнул Хамелеон.
Страус с визгом тормозов (которые он, видимо, подсмотрел у заблудившегося туристического джипа) остановился, подняв облако пыли. Из этого облака на Зину строго посмотрел его огромный глаз. — Чего надо? Я рекорд ставлю. Триста метров в минуту. — У Зины полоска убежала, — сказал Хамелеон. — Это меняет дело, — важно кивнул Остап. — Полоска — это аэродинамика. Если полоска кривая, возникает сопротивление воздуха. Ты, Зин, теперь будешь бегать не прямо, а по спирали. Как штопор. Это даже полезно для пищеварения, центробежная сила вытрясет из тебя вчерашний ужин. Беги, не мешай рекорду!
И Остап умчался, оставив после себя запах пыли и одиночества.
— Никто меня не понимает, — горько сказала Зина и села на песок. — Я бракованная. Меня, наверное, выгонят из стада. Львы первыми же заметят, что я не по ГОСТу. — Львы замечают только тех, кто бегает медленнее антилоп гну, — философски заметил Хамелеон, меняя цвет на цвет сухого песка. — А теперь закрой глаза. По-настоящему. И перестань считать свои полоски. Они от этого нервничают и разбегаются ещё дальше.
Зина закрыла глаза. Внутри неё было темно и страшно. — Чувствуешь свою левую переднюю ногу? — спросил Хамелеон. — Чувствую. Она хочет домой. — А правое ухо? — Оно хочет отвалиться от стыда. — А нос? — А нос хочет улететь в Антарктиду к пингвинам. Там всё чёрно-белое, никто не заметит кривизны.
— Открой глаза, — вдруг тихо сказал Хамелеон.
Зина открыла. И замерла.
Прямо перед ней, в двух шагах, стоял настоящий Лев.
Это был не облезлый старый лев и не ленивый подросток. Это был Царь. Его грива была похожа на закатное солнце, а глаза — на два кусочка холодного янтаря. Он не рычал. Он просто смотрел. А за его спиной, в высокой траве, Зина разглядела ещё десяток таких же янтарных глаз. Вся стая.
У Зины внутри всё оборвалось. Она забыла про свой нос. Она забыла про полоски. Она забыла, как дышать. Её ноги превратились в два пудовых камня. Сейчас он прыгнет. Сейчас хрустнут кости. Сейчас саванна станет для неё слишком тесной.
Лев медленно, не сводя с неё глаз, сделал шаг вперёд. Его огромная лапа с мягким стуком опустилась на сухую землю. Трава зашуршала.
Зина зажмурилась так сильно, что перед глазами поплыли фиолетовые круги. Она сжалась в комок, готовясь к самому худшему.
Но вместо горячего дыхания и клацанья зубов она услышала звук, который в саванне боялись услышать все.
Это был громкий, раскатистый, сотрясающий землю чих.
Зина приоткрыла один глаз.
Лев сидел перед ней на песке и отчаянно тряс головой. Его нос, величиной с хороший кабачок, был красным, как помидор. Он снова набрал воздуха и… — АПЧХИ!
С ближайшего баобаба посыпались сухие листья, а страус Остап, который как раз бежал мимо, споткнулся на ровном месте и покатился кубарем.
Лев виновато посмотрел на Зину, потом на свою лапу, которой только что хотел чихнуть в кулак. — Извини, — прохрипел он. — Пыльца. Эти баобабы вечно что-то рассыпают. Аллергия у меня на высокое искусство.
Зина смотрела на него во все глаза. Лев. Извинился. Перед ней. — Ты… вы… не будете меня есть? — пискнула она.
Лев тяжело вздохнул, и его живот издал такой громкий урчащий звук, что с ветки вспорхнула стая испуганных ткачиков. — Есть? — фыркнул Лев, вытирая слезящиеся янтарные глаза. — Малышка, если бы я хотел есть, я бы уже догнал вон ту антилопу, которая танцует румбу на том холме. Она делает это так громко и нелепо, что у меня уже полчаса болит голова. Я просто хотел спросить дорогу. — Дорогу? — Зина от удивления даже забыла про свой нос. — Куда? — К водопою, — смущённо потупился Лев. — Мы, знаешь ли, цари зверей, но карты читать не обучены. А мой племянник, который обычно водит прайд, вчера погнался за своим хвостом, упал в термитник и теперь чихает опилками. Мы заблудились. Третий день ходим кругами вокруг одного и того же кактуса.
Зина посмотрела на прайд. Львицы выглядели уставшими и раздражёнными. Львята пытались поймать свои хвосты. — Но… я же зебра, — пролепетала Зина. — Вы же… ну… хищники. А мы… еда. — Еда не умеет показывать дорогу, — резонно заметил Лев. — Еда обычно убегает, визжит и портит нам пищеварение своей беготнёй. А ты стоишь. Значит, ты — карта. Или навигатор.
Хамелеон, который всё это время сидел на ухе у Зины и сливался с её шерстью, сменил цвет на ядовито-зелёный от смеха. — Я же говорил! — пропищал он. — Твоя полоска на носу — это не брак. Это встроенный компас! Она загнулась вверх, потому что чует, где вода! Нос зебры всегда должен быть задран к небу, чтобы ловить влажный ветер!
— Правда? — с надеждой спросила Зина, трогая свой крючковатый нос копытом. — Правда, — кивнул Лев. — Ну так что, проводишь? А то у меня от этой пыльцы скоро грива отвалится.
Зина выпрямилась. Страх ушёл, оставив вместо себя странное, щекочущее чувство гордости. Самый главный хищник саванны просил её о помощи. Её, Зину, у которой полоски, наверное, уже совсем перепутались от страха. — Конечно! — бодро сказала она, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Следуйте за мной. Я знаю тут каждую кочку.
Она повернулась и пошла вперёд. И тут же остановилась. — Ой. — Что? — насторожился Лев. — Засада? — Хуже, — пискнула Зина. — Я забыла, куда идти. Когда я нервничаю, мой внутренний навигатор сбрасывает настройки. Я знаю, что вода там… — она махнула хвостом влево. — Но моя левая нога теперь думает, что она правая.
Лев посмотрел на свои лапы, потом на лапы племянника, перемазанные в термитнике. — Понятно, — сказал он. — Ситуация «заблудившийся ведёт слепого».
Внезапно из кустов выскочил Марабу. Он бежал, смешно переваливаясь на своих длинных ногах, и прижимал к груди какой-то свёрток из листьев. — Я всё слышал! — торжественно объявил он, подбегая. — Я принёс вам решение!
Он развернул листья. Внутри оказалась огромная, липкая, пузырчатая смола, которую выделяла старая акация. — Это, — Марабу ткнул клювом в смолу, — древний африканский скотч. Клеит намертво. Идеально для починки сломанных судеб и перепутанных полосок.
— Ты хочешь приклеить мне нос? — с ужасом спросила Зина. — Я хочу приклеить тебе ориентир! — заявил Марабу. — Ляг!
Зина послушно легла на песок. Марабу, кряхтя, оторвал кусочек смолы, скатал его в шарик и со всей силы прилепил Зине прямо на макушку, между ушами. — Ай! — взвизгнула Зина. — Терпи, — пропыхтел Марабу. — Теперь смотри. Видишь вон то одинокое облако, похожее на бегемота в балетной пачке? — Вижу. — Оно всегда, абсолютно всегда, в это время дня плывёт строго на север. А север от нас — это где? Правильно, там, где баобабы растут гуще. А где гуще баобабы, там ниже земля. А где ниже земля, там собирается вода. Логика!
Зина подняла голову. Облако-бегемот действительно висело над дальними деревьями. Она встала. — То есть… мне нужно просто идти на облако? — Именно! — Марабу гордо распушил свои перья. — А смола на голове — это антенна. Чтобы облако видело, что ты его тоже видишь, и не улетело раньше времени.
— Спасибо, — сказала Зина. — Вы… вы настоящие друзья. Даже ты, — она строго посмотрела на Хамелеона, — хотя мог бы и сразу сказать про компас в носу. — А где веселье? — фыркнул Хамелеон, становясь в крапинку. — Я хотел посмотреть, как ты будешь объяснять львам теорию струн.
Зина сделала первый шаг. Она посмотрела на облако-бегемота. Потом на свой нос. Нос, казалось, тоже принюхивался к облаку. — За мной, Ваше Величество, — важно сказала она Льву.
Лев кивнул, и его прайд двинулся за ней. Это было самое странное зрелище, которое когда-либо видела саванна: впереди, высоко задрав кривой нос и глядя в небо, шла маленькая зебра с зелёным шариком смолы на макушке, а за ней, стараясь попадать в следы её копыт, чтобы не шуметь, крался целый прайд львов.
Они шли долго. Зина так сосредоточилась на облаке, что совсем забыла бояться. Она даже начала напевать под нос песенку про то, как хорошо быть картой. Львятам песенка понравилась, и они стали её тихонько подвывать.
Вдруг одна маленькая львица, дочка того самого Льва, подбежала к Зине. — Тётя Зебра, — прошептала она. — А почему у вас полоски… танцуют?
Зина остановилась. Она посмотрела на свою ногу. И замерла.
От быстрой ходьбы и волнения её полоски действительно пришли в движение. Чёрная полоска на боку изогнулась, превратившись в улыбку. Белая полоска на шее свернулась колечком. А полоски на ногах переплелись так, что стали похожи на косички.
— Это… это от скорости, — нашлась Зина. — Когда идёшь спасать царей, полоски от радости начинают танцевать кадриль. — Ух ты! — выдохнула львица. — Я хочу такие же! Мама, можно я попрошу у дяди Марабу смолу, чтобы мои пятна тоже заплясали?
Мама-львица, которая до этого шла с каменным выражением морды, вдруг фыркнула, а потом тихо, утробно рассмеялась. Её смех подхватили другие львицы. Вскоре вся саванна тряслась от мягкого, рокочущего хохота львиного прайда. Даже старый Лев, Царь, улыбнулся так широко, что его клыки блеснули на солнце.
— Знаешь, Зина, — сказал он, поравнявшись с ней. — Я правлю этими землями двадцать лет. Я видел тысячи зебр. Они все одинаковые. Чёрные, белые, пыльные. Бегут, задрав хвосты, и думают только о том, как бы не попасться мне на обед. Ты — первая зебра, которая перепутала полоски, но при этом идёт с гордо поднятой головой. И первая, чьи полоски танцуют. — Это брак, — смущённо буркнула Зина, но ей было очень приятно. — Это стиль, — отрезал Лев. — Знаешь, что я сделаю, когда мы дойдём до воды? Я издам указ. Отныне и во веки веков, любая зебра, у которой полоски идут не по линеечке, считается придворным художником. Будешь расписывать мои пещеры. А то они слишком однотонные.
Зина так удивилась, что споткнулась. Марабу, который всё это время летел следом, подхватил её своим огромным клювом за шкирку и водрузил обратно на ноги. — Осторожнее, шедевр! — каркнул он. — Не порти композицию!
Наконец, облако-бегемот подплыло к нужному месту. Впереди, в низине, блеснула вода. Это было не просто озеро, а настоящий оазис: с пальмами, сочной травой и даже маленьким водопадом, который с шумом падал с каменного уступа. — Ура! — закричали львята и бросились вперёд, поднимая тучу брызг.
Лев подошёл к Зине. — Спасибо, Зина-Компас. Ты спасла нас от жажды и от скуки. Мы перед тобой в долгу. — Вы можете меня не есть? — на всякий случай уточнила Зина. — По рукам, — кивнул Лев. — Но учти, если придёшь в гости, придётся играть с нами в «царя горы». Я всегда наверху.
Прайд с радостным рыком ворвался в воду. Зина подошла к берегу. Она опустила морду к воде, чтобы попить, и посмотрела на своё отражение.
Её нос всё ещё был крючком. Но теперь он не казался ей ошибкой. Он выглядел как гордый профиль. Полоски на её боках всё ещё переплетались в косички. А на макушке, прямо над «антенной» из смолы, от жары и быстрой ходьбы появилась совершенно новая, крошечная белая полоска, которой там никогда не было. Она была похожа на корону.
— А знаешь, — сказала Зина, обращаясь к своему отражению. — Быть не по ГОСТу — это даже весело.
Она отошла от воды, нашла самый мягкий и сочный куст акации и с громким хрустом откусила ветку.
В этот момент мимо, всё ещё пытаясь побить свой рекорд, пронёсся Страус Остап. Он на секунду затормозил, посмотрел на пьющих львов, на танцующую зебру и на Марабу, который пытался отодрать смолу от камня, и крикнул на бегу: — Я же говорил! Штопор полезен для пищеварения!
И умчался в сторону заката, оставив саванну в покое. А в оазисе, впервые за много лет, львы и зебры пили воду бок о бок, и никому не было страшно. полоски Зины медленно, нехотя, расплетались, возвращаясь на свои места, но самую последнюю, новую белую полоску-корону на макушке она решила оставить навсегда. На память о том, что иногда, чтобы найти свой настоящий путь, нужно сначала немного заблудиться и перепутать все чертежи.
