В последний день декабря над сонным деревянным городком Заснеженском повалил тот самый редкий, долгожданный снег, который старики ласково называли «лепунцом». До этого целую неделю стояли сухие, звонкие морозы: снежинки сыпались с неба колючей ледяной крупой, скрипели под валенками, как рассыпанный сахар, и совершенно не хотели слипаться в снежки. Но сегодня к полудню ветер сменился на южный, небо опустилось низко-низко, став пушистым и розоватым, как брюшко снегиря, и на землю полетели огромные, медленные, бархатные хлопья.
В каждой такой снежинке было с десяток сцепленных лапками хрустальных звездочек. Они ложились на резные палисадники, на пузатые почтовые ящики, на ветви старых яблонь в дедушкином саду и на поленницу березовых дров у сарая, превращая обычный двор в настоящее Берендеево царство.
Семилетний Матвей и его младшая сестренка Варя, укутанная в пуховый платок поверх шубки так плотно, что со стороны напоминала разноцветный чайник на самоваре, трудились в саду уже второй час. Их щеки пылали ярче рябиновых гроздей, а с кончиков шерстяных шарфов свисали крошечные ледяные бусинки.
Они лепили не просто снеговика. Они создавали Главного Новогоднего Часового.
Дело в том, что в этом году праздник в их доме висел на волоске. Папа Матвея и Вари работал машинистом большого почтово-пассажирского поезда «Северная Стрела». Он должен был вернуться из дальнего рейса еще утром тридцать первого декабря и привезти в своем зеленом чемоданчике коробку настоящих южных мандаринов в шуршащей папиросной бумаге и стеклянную верхушку-звезду для елки. Но ночью в горах, за тридцать верст от городка, разыгралась Великая Белая Метель. Старое радио на дедушкиной кухне с самого утра тревожно потрескивало и сообщало, что перевал через Волчье Ущелье замело под самые верхушки телеграфных столбов, семафоры обледенели, и все поезда стоят перед горным туннелем, не в силах пробиться сквозь снежную стену.
Мама ходила по комнатам тихая и бледная, то и дело поглядывая на настенные часы с кукушкой и подогревая на плите большой супник, а Варя еще утром нарисовала цветными карандашами важное письмо Деду Морозу. Бумагу она выбрала самую плотную, из маминого альбома, и посреди листа старательно вывела зеленый паровоз с огромной трубой, из которой вместо дыма летели золотые ромашки, а Матвей печатными буквами подписал внизу: «Дедушка Мороз, пожалуйста, размети метель в Волчьем Ущелье до двенадцати часов ночи, потому что без папы Новый год не наступит!».
Но когда они прибежали с этим конвертом к городскому почтовому отделению на площади, тяжелая дубовая дверь уже оказалась закрыта на большой висячий замок, а почтальон дядя Коля давно уехал на лыжах разносить последние праздничные телеграммы по дальним хуторам.
Тогда-то дедушка, поправляя очки в тонкой металлической оправе и загадочно улыбаясь в седые усы, наклонился к детям и шепнул:
— Обычная почта по такому снегу все равно до утра не дойдет. Тут нужен курьер зимней породы. Выходите-ка в сад да слепите самого крепкого, самого ладного снеговика, какого только сумеете. По старинному лесному закону в новогоднюю ночь, когда на небе зажигается Двенадцатая Звезда, у каждого снеговика, слепленного с чистым сердцем, появляется ровно четыре часа живого времени, чтобы исполнить одно самое заветное поручение своих создателей.
И вот теперь посреди яблоневого сада возвышался настоящий снежный богатырь.
Нижний ком ребята скатали таким огромным и плотным, что пришлось звать на помощь соседского пса Барбоса, который усердно помогал подталкивать снежный шар носом и громко лаял от восторга. Средний ком вышел широким и круглым, как бочонок с липовым медом, а голову Матвей вылепил особенно тщательно — с высоким лбом, пухлыми щеками и доброй, широкой улыбкой, прочерченной кленовой веточкой.
Вместо обычных черных угольков из печки, которые делали взгляд снеговиков немного сердитым, дедушка вынес из своей столярной мастерской два круглых, отполированных до зеркального блеска кусочка темно-золотистого янтаря. Когда Матвей вставил их под снежные брови, глаза снеговика мгновенно вспыхнули живым, теплым медовым светом.
Для носа бабушка выделила из погреба самую крупную, звонкую и сладкую морковку сорта «Королева осени» — такую длинную и ярко-оранжевую, что она походила на подзорную трубу сказочного мореплавателя. На голову снежному великану водрузили старое оцинкованное ведерко с лихой вмятиной на боку, которая придавала ему сходство со старинным гусарским кивером, а в правую снежную руку вложили новенькую березовую метлу, пахнущую банным листом и застывшим березовым соком.
— Чего-то ему не хватает, — задумчиво нахмурила брови маленькая Варя, отступая на шаг и разглядывая снеговика снизу вверх. — У него руки есть, глазки есть, даже шапка есть… А чем же он будет нас любить, если у него внутри один холодный снег?
Она сунула руку в глубокий карман своей шубки и вытащила оттуда свое самое главное сокровище — большую, тяжелую латунную пуговицу с выпуклым изображением перекрещенных молоточков и крылатого колеса. Эту пуговицу папа подарил ей прошлой осенью, когда она оторвалась от его парадной железнодорожной шинели. Варя всю зиму носила ее с собой в кармашке «на счастье» и никому не разрешала даже трогать.
Но сейчас девочка без колебаний подошла к снеговику вплотную, встала на цыпочки и глубоко вдавила блестящую золотистую пуговицу прямо в левую сторону его снежной груди — ровно туда, где у людей стучит сердце.
А потом сняла со своей левой руки красную шерстяную варежку с вышитой белой снежинкой, надела ее на свободную левую руку снежного великана и бережно спрятала внутрь варежки заветный конверт с рисунком зеленого паровоза.
— Отныне тебя зовут Капитан Пломбир! — торжественно объявил Матвей, отдавая снеговику честь по всем правилам. — Ты будешь стоять на посту у калитки, смотреть в сторону станции и беречь наше письмо!
— Не подведи нас, пожалуйста, Капитан Пломбир, — совсем тихо, почти касаясь губами его пушистого снежного плеча, прошептала Варя, когда мама с крыльца позвала их ужинать и греться. — Передай Дедушке Морозу, что мы можем обойтись без конфет и без новой куклы, только пусть папин поезд пробьется сквозь метель до того, как часы пробьют двенадцать раз!
Хлопнула обитая войлоком входная дверь. На окнах веранды задернулись плотные шторы, оставив на снегу лишь узкие золотые полоски света. Сад погрузился в глубокую, синюю предновогоднюю тишину.
Время шло медленно, как густой еловый мед. В трубе дедушкиного дома уютно гудел ветер, выбрасывая в морозное небо снопы рыжих искр, которые тут же гасли среди падающих снежинок. На старой яблоне сонно переступили лапками снегири, пряча клювы в пушистые алые грудки.
А потом на городских часах на каланче пробило восемь вечера.
В ту же секунду тучи над самой макушкой сада расступились, открыв глубокий колодец темно-фиолетового неба, и там, прямо над покосившимся флюгером, вспыхнула она — Двенадцатая Звезда уходящего года.
От звезды отделился тонкий, невидимый простому глазу серебряный луч. Он скользнул вниз сквозь морозный воздух, задел по пути сосульку на крыше, которая тут же отозвалась тихим хрустальным звоном, и коснулся ровно макушки жестяного ведерка на голове Капитана Пломбира.
По всему снежному телу великана — от самой макушки до нижнего шара, упертого в мерзлую землю, — пробежала странная, щекотная искра, похожая на шипение газированного лимонада. А на его груди, под слоем пушистого инея, вдруг ожила и засветилась теплым янтарным огоньком старая папина пуговица с крылатым колесом.
Тук-дзинь… тук-дзинь… — отчетливо и звонко застучало внутри снежного бочонка маленькое латунное сердечко.
Капитан Пломбир моргнул один раз, второй, стряхивая с янтарных глаз налипшие снежинки, и с удивлением обнаружил, что он видит!
И как видит! Мир вокруг него не был просто белым и черным, каким он кажется людям в сумерках. Сквозь свои волшебные янтарные глаза Снеговик видел тысячи чудесных оттенков: снег под яблоней переливался нежным голубым, сиреневым и жемчужным светом; морозный воздух звенел тонкими серебряными нитями, а из каждой печной трубы города поднимались разноцветные столбы домашнего тепла — где-то пахло пирогами с капустой, где-то ванильным печеньем, а где-то — смолистой хвоей и мандариновыми корочками.
Пломбир осторожно пошевелил своим длинным морковным носом — хрусть! — потом повел правым плечом, проверяя, крепко ли держится березовая метла, и посмотрел вниз, на свою левую руку, одетую в красную шерстяную варежку Вари.
Внутри варежки что-то тихо шуршало и приятно грело снежную ладонь. Это было детское письмо. И стоило Снеговику прижать варежку к своей латунной пуговице, как он услышал внутри себя тихий, полный надежды голосок маленькой девочки: «Не подведи нас, пожалуйста, Капитан Пломбир…».
— Клянусь честью и январским настом, не подведу! — басовито и немного хрипловато произнес Снеговик, и от его первого слова с нижней ветки яблони прямо ему на жестяное ведро посыпался ворох серебристой снежной пыли.
— Ого! Еще один говорун вылупился! — раздался сверху ворчливый, но весьма заинтересованный свист. — Ты потише баси, приятель, а то у меня все перья на хвосте от твоего голоса в сосульки превратятся!
На кончик березовой метлы Пломбира спланировал необыкновенно важный, круглый, как спелое наливное яблоко, старый снегирь. На его переносье сидели крошечные пенсне из двух замерзших капелек смолы, а вокруг шеи красовался пушистый воротничок из сизых перышек.
— Разрешите представиться: Архип Брусничкин, старший смотритель местных садов и скверов! — важно поклонился снегирь, поправляя крылом смоляные очки. — А ты, стало быть, Капитан Пломбир? Слышал я, слышал, как тебя сегодня полдня катали да снаряжали. Знатная у тебя морковка, брат! Высший сорт! И пуговица на груди форменная, железнодорожная. Только вот задачку тебе ребята задали не по росту.
— Почему это не по росту? — обиженно скрипнул снегом Пломбир, стараясь вытянуться как можно выше. — Во мне целых три шара отборного снега и ведро на голове! Скажи мне только, уважаемый Архип, где живет Дед Мороз, и я мигом отнесу ему этот конверт!
Брусничкин сочувственно покачал круглой головкой и перелетел с метлы прямо на широкое плечо Снеговика:
— Экий ты скорый! Дед Мороз сейчас в дороге, он на своей звездной тройке спешит с Севера через леса и поля. Чтобы письмо попало к нему в руки до полуночи, его нужно опустить в Хрустальный Почтовый Ящик, который стоит на самой вершине Ветреного Пика, у Старой Каменной Башни за Белым Лесом. Когда в тот ящик падает письмо, он гудит на всю губернию, как главный колокол, и Дед Мороз сразу сворачивает коней на его звон!
— Значит, мне нужно идти на Ветреный Пик! — решительно заявил Капитан Пломбир и попытался сделать шаг вперед.
Но не тут-то было! Его нижний снежный шар за четыре часа на вечернем морозе так крепко примерз к ледяной дорожке сада, что Пломбир только глухо крякнул и качнулся из стороны в сторону, словно ванька-встанька.
— Э-э, нет, братец, так ты до весны с места не сдвинешься, — засмеялся снегирь. — Ты же снеговик! Чтобы ходить по земле, тебе нужно сначала отколоть подошву и слепить себе два хороших снежных валенка! Упрись-ка метлой в землю да поднажми!
Пломбир крепко ухватился обеими руками за черенок своей березовой метлы, упер ее в утоптанный сугроб, набрал в грудь побольше морозного воздуха и с богатырским уханьем качнулся вперед:
Хрясь!
Ледяная корочка у основания звонко лопнула. Нижний ком разделился снизу на две толстые, устойчивые снежные тумбы, точь-в-точь похожие на огромные белые валенки-самокатки.
Капитан Пломбир неуверенно поднял правую ногу — хруп! — опустил ее в пушистый сугроб — топ! — потом подтянул левую — хруп-топ! — и вдруг с детским восторгом понял, что он идет!
— Ух ты, как здорово хрустит! — радостно выдохнул Снеговик. — Показывай дорогу, штурман Брусничкин! У нас в запасе меньше четырех часов!
И они вышли за садовую калитку на спящую улицу городка.
Город Заснеженск в этот предпраздничный вечер был похож на большую расписную шкатулку. В каждом окошке за морозными узорами из ледяных папоротников мигали разноцветные огоньки елочных гирлянд, на заборах лежали пухлые белые шапки снега, а редкие прохожие, спешившие домой с картонными коробками тортов и связками хлопушек, были так заняты своими мыслями, что когда Капитан Пломбир слышал их приближение и замирал у обочины, притворяясь обычной снежной бабой, никто и не замечал, что этот снеговик не стоял здесь пять минут назад.
Чтобы выйти к окраине города и свернуть на лесную просеку к Ветреному Пику, друзьям нужно было пройти через самое узкое и опасное для любого снеговика место — Пекарский Переулок.
— Держись самой середины мостовой и ни в коем случае не подходи к каменным стенам! — тревожно скомандовал Брусничкин, перелетая с плеча Пломбира на козырек его жестяного ведра и тревожно вглядываясь вперед сквозь свои смоляные очки. — Тут в подвалах день и ночь работают главные пекарни города, пекут калачи да сдобу к новогоднему столу. Из чугунных решеток у тротуаров валит такой раскаленный пар, что даже самая толстая сосулька превращается в лужицу за две минуты!
Пломбир послушно зашагал по самой середине переулка, стараясь даже не дышать тем густым, дурманяще-сладким, обжигающе-теплым воздухом, который сочился из подвальных отдушин. Пахло корицей, горячим топленым маслом, кардамоном и подрумяненной корочкой, но для снежного создания этот уютный печной дух был страшнее любого огня. Даже на расстоянии пяти шагов от стен Пломбир почувствовал, как кончик его морковного носа слегка вспотел, а снежинки на груди стали влажными и тяжелыми.
Он уже почти миновал опасное место и видел впереди спасительную темноту городского парка, где царил родной, бодрящий мороз, как вдруг справа, из глубокой каменной ниши у закрытых железных ворот старой булочной, донесся тонкий, жалобный, захлебывающийся визг:
— Тяв… У-у-у… Помогите!
Пломбир остановился как вкопанный.
В узком простенке между тяжелой кованой решеткой ворот и кирпичной стеной пекарни метался крошечный рыжий щенок с белым пятнышком на лбу. Он, видимо, забрался туда днем в поисках теплого уголка, но тяжелую железную створку ворот заклинило упавшей с крыши глыбой слежавшегося льда. А прямо сейчас внизу, в полуметре от щенка, рабочие в подвале открыли заслонку парового котла: из круглой вентиляционной трубы в стене с грозным, глухим шипением вырвалась густая белая струя обжигающего пара, заполняя тесную каменную западню!
Щенок в ужасе прижался спиной к ледяным прутьям решетки, пытаясь протиснуть голову между коваными завитками, но прутья были слишком узкими. Еще минута-другая — и горячий пар ошпарил бы малыша в каменном мешке!
— Ой-ой-ой, беда какая! — запричитал снегирь Брусничкин, беспомощно порхая над решеткой. — Засов снаружи прикипел ко льду, мне его клювом нипочем не сдвинуть! А людей поблизости ни души, все уже за столы сели!
Пломбир посмотрел на клубы белого, раскаленного пара, которые валили прямо над железным засовом ворот, а потом перевел взгляд на дрожащего рыжего малыша за решеткой.
— Не ходи туда, Капитан! — испуганно крикнул Брусничкин, угадав его мысль и садясь прямо перед его янтарными глазами. — Ты с ума сошел?! Там же чистый кипяток в воздухе! Ты же из снега слеплен! Стоит тебе подойти к этой трубе и взяться за горячее железо — от твоей правой руки и бока останется одна вода! И как ты тогда дойдешь до Ветреного Пика?!
Латунная пуговица на груди Капитана Пломбира вдруг застучала часто, громко и горячо: тук-дзинь, тук-дзинь, тук-дзинь!
— Если я сейчас пройду мимо и оставлю живую душу в беде ради того, чтобы сохранить свой собственный снег в целости, — тихо, но удивительно твердо сказал Пломбир, — то грош цена и моему ведру, и моей капитанской пуговице!
Он бережно переложил красную варежку с письмом за спину, чтобы пар не намочил бумагу, крепче перехватил черенок березовой метлы и решительно шагнул с морозной середины переулка прямо в густое, шипящее белое облако у стены пекарни.
Ох, как это было страшно и больно для существа, рожденного из стужи и инея!
Горячий, влажный воздух мгновенно ударил Пломбиру в лицо. Ему показалось, что он шагнул внутрь раскаленной духовки. Белоснежный, пушистый снег на его правом плече и щеке тут же посерел, осел и начал стремительно таять, стекая по его груди крупными прозрачными ручьями. Его снежные ноги подкашивались, в голове зашумело, как в весеннее половодье, а правая рука, которой он просунул черенок метлы под обледенелый железный засов, на глазах становилась все тоньше и короче, капая на брусчатку теплой водой.
— Держись, малыш! Сейчас мы тебя вызволим! — сквозь шипение пара прохрипел Снеговик.
Он навалился всей своей тяжестью на березовое древко метлы, используя его как рычаг. Дерево жалобно затрещало, с правого плеча Пломбира с влажным шлепком отвалился целый кусок подтаявшего снега, но ржавый железный засов вдруг с грохотом поддался и выскочил из скобы!
Створка ворот распахнулась. Рыжий щенок пулей вылетел из душной пасти ниши на чистый снег, радостно тявкнул, лизнул на бегу холодный снежный валенок своего спасителя и со всех лап припустил к соседнему крыльцу, где его уже звал встревоженный хозяйский голос.
А сам Капитан Пломбир, тяжело пошатываясь, вывалился из облака пара обратно на морозную мостовую и прислонился спиной к чугунному фонарному столбу.
Брусничкин подлетел к нему и всплеснул крыльями:
— Батюшки-светы! Посмотри на себя, герой! У тебя же правое плечо теперь вдвое ниже левого, щека впала, а правая рука стала тонкой, как сосулька под крышей в марте! Как же ты теперь до леса дойдешь?!
— Пустяки, штурман, — слабо улыбнулся Пломбир своей чуть покосившейся улыбкой. — Главное — письмо сухое и щенок дома. А снег… снег на морозе дело наживное!
И словно в ответ на его добрые слова, сверху, с темного звездного неба, в переулок вдруг спикировал быстрый, озорной Морозец-Синеглаз — младший внук Северного Ветра, который все видел с крыши соседней каланчи. Он радостно закружился вокруг раненого Снеговика серебристым вихрем, зачерпнул с чистого сугроба в парке целую охапку искрящегося, алмазного снега и с размаху вылепил Пломбиру новое правое плечо и новую, еще более крепкую руку, а сверху дыхнул на него таким звонким крещенским холодком, что весь Снеговик покрылся тонкой, сверкающей, как рыцарские латы, ледяной глазурью!
— Вот это другое дело! — восхищенно присвистнул Брусничкин, постучав клювом по новому блестящему плечу друга. — Теперь тебя ни одна печка не возьмет! Полный вперед, Капитан, впереди Шепчущий Лес!
За последней городской околицей начинался древний сосновый бор.
Днем сюда часто приходили кататься на лыжах мальчишки с соседних улиц, но ночью, в канун Нового года, лес становился совершенно иным — таинственным, торжественным и величественным, как огромный белоснежный храм. Вековые сосны и ели стояли по пояс в пушистых сугробах, укутанные в тяжелые горностаевые мантии снега. В вышине, среди темных хвойных лап, запутались крупные зеленые и голубые звезды, а тишина стояла такая глубокая и хрустальная, что было слышно, как за версту отсюда сонно вздыхает в своей берлоге под корнями медведь и как тихонько позванивают друг о друга ледяные шишки на ветру.
Дорога к Ветреному Пику шла в гору через Глухую Лощину.
Поначалу идти по укатанной санной колее было легко. Но чем глубже они уходили в чащу и чем выше поднимались к предгорьям, тем сильнее давал о себе знать хозяин здешних мест — старый, своенравный горный ветер Сиверко. Он не любил, когда кто-то нарушал покой его снежных владений ночью, и теперь посылал навстречу путникам длинные, колючие поземки, которые змеились под ногами, заметая тропу и слепя янтарные глаза Пломбира.
На самом краю Глухой Лощины, где тропинка вилась по узкому карнизу над глубоким оврагом, заросшим диким шиповником и можжевельником, из-за скалы вдруг вырвался такой свирепый, ледяной порыв ветра, что даже тяжелого Капитана Пломбира качнуло назад.
Он взмахнул руками, удерживая равновесие, но ветер с победным свистом поддел снизу края его жестяного ведра-кивера, сорвал его с головы Снеговика и со звоном — бом-дзинь-бряк! — покатил вниз по крутому склону прямо на дно оврага!
— Моя каска! Мое капитанское ведро! — ахнул Пломбир, хватаясь руками за свою вдруг ставшую совершенно круглой и непривычно легкой снежную макушку. — Без ведра на голове я же совсем не похож на настоящего снеговика! Дед Мороз меня даже слушать не станет без форменного головного убора!
Брусничкин, которого ветром едва не сдуло в сугроб, плотнее вцепился коготками в воротник Пломбира и крикнул:
— Осторожнее спускайся, Капитан! Тут склон крутой, того и гляди рассыплешься на три отдельных шара!
Пломбир осторожно, упираясь метлой позади себя, как горным тормозом, съехал на своих широких снежных валенках по глиссирующему насту на самое дно оврага. Здесь, под защитой высоких стен лощины, ветра почти не было, зато под старой разлапистой елью, куда закатилось его оцинкованное ведро, разворачивалась настоящая лесная драма.
У корней ели, вокруг полуразрушенной лесной кормушки, которую завалило тяжелым обледенелым сугробом, сидела в кружок целая семья белых зайцев-беляков — старая зайчиха с разорванным ухом и четверо совсем маленьких, дрожащих от лютого холода и голода зайчат. Кора на окрестных осинах на высоте их роста давно обмерзла такой толстой каменной коркой льда, что слабые молочные зубки малышей только скользили по ней, не в силах отгрызть ни кусочка.
А чуть поодаль, прямо возле опрокинутого жестяного ведра Пломбира, металась по снегу крошечная рыжая полевая мышка. Ее подземную норку под старым пнем раздавило упавшей с ели тяжелой ледяной глыбой: вход завалило мерзлой землей, а внутри разрушенного гнездышка, прямо на голом снегу под ледяной крупой, пищали трое крошечных, слепых мышат, которых мама-мышка тщетно пыталась прикрыть своим маленьким худеньким тельцем и сухими еловыми иголками.
— Ох, пропадем мы в эту ночь, замерзнут мои детки до рассвета! — плакала мышка, бегая вокруг холодных осколков льда. — Ни крыши над головой не осталось, ни сухой травинки, чтобы согреться!
— И мои пушистики до утра не дотянут без единой крошки во рту, — тихо вторила ей старая зайчиха, прижимая к себе ослабевших зайчат. — Уж больно мороз к полуночи лютует, силы совсем на исходе…
Капитан Пломбир остановился в двух шагах от них.
Он посмотрел на свое любимое оцинкованное ведро с лихой вмятиной на боку, которое лежало у пня. Потом потрогал свою левую руку, на которую была надета теплая, пушистая красная шерстяная варежка Вари — внутри нее было так сухо и уютно, словно в маленькой натопленной комнатке. А затем скосил свои янтарные глаза к собственному носу — длинной, сочной, хрустящей, полной летнего солнца и витаминов морковке «Королева осени».
— Слушай, Капитан, время не ждет! — поторопил его с плеча Брусничкин, хотя голос снегиря при виде дрожащих зверят заметно дрогнул. — Бери скорее свое ведро и полезли наверх! Нам до полуночи осталось всего полтора часа, а до Ветреного Пика еще шагать и шагать!
Пломбир не ответил. Он медленно подошел к разрушенному пню, опустился на одно снежное колено перед плачущей мышкой и бережно вынул из своей красной варежки заветное письмо с зеленым паровозом, переложив его в свою голую снежную горсть.
А саму красную шерстяную варежку он снял с руки и аккуратно уложил в сухую ложбинку между корнями ели.
— Забирайтесь-ка все внутрь, малыши, — ласково прогудел Снеговик, помогая изумленной мышке перенести пищащих мышат внутрь теплой шерстяной рукавички. — Эта варежка связана самой доброй бабушкой на свете, а согрета ладошкой маленькой девочки Вари. В ней вам никакой сорокаградусный мороз не страшен до самой весны!
А чтобы сверху на варежку не намело сугроб и чтобы ни одна ночная сова или лиса не смогла добраться до мышиного семейства, Капитан Пломбир взял свое оцинкованное ведро и плотно, как настоящий стальной купол, накрыл им вход в корнях, оставив снизу лишь маленькую щелочку для воздуха и присыпав края снегом для тепла.
Затем он повернулся к притихшим от удивления зайчатам.
Снеговик взялся двумя пальцами за свою гордость — великолепную длинную оранжевую морковку, — зажмурился и с громким, сочным хрустом — кр-р-руп! — отломил от нее больше половины! На его лице остался лишь коротенький, смешной оранжевый пенек-пуговка, зато на протянутой к зайчатам белой снежной ладони лежала огромная, сладкая, пахнущая августовской грядкой морковная верхушка!
— Угощайтесь на здоровье, длинноухие! — широко улыбнулся курносый и безшапочный Пломбир. — Это «Королева осени» из дедушкиного погреба. Разделите поровну, сразу силы появятся до утра в чехарду прыгать!
Зайчата с радостным писком набросились на невиданное зимнее лакомство, старая зайчиха низко, до самого снега поклонилась странному снежному великану, а из-под жестяного ведра в корнях ели донеслось сонное, благодарное шуршание согревшихся в варежке мышат.
Брусничкин долго молчал, глядя на своего друга: без ведра, с круглой голой макушкой, припорошенной хвоей, с коротеньким обрубком морковки вместо гордого носа и с одной голой рукой, в которой был намертво зажат детский конверт, Капитан Пломбир больше совсем не походил на грозного часового. Он выглядел смешным, трогательным и каким-то удивительно беззащитным.
— Эх, Пломбир, Пломбир… — тихо вздохнул старый снегирь, ласково потеревшись клювом о его холодную щеку. — Ни каски у тебя не осталось, ни рукавицы, ни носа капитанского. Зато посмотри на свою грудь!
Пломбир опустил взгляд и ахнул.
Латунная пуговица с крылатым колесом на его груди больше не просто слабо мерцала — она разгорелась таким чистым, ярким, золотым светом, словно маленькое карманное солнышко, и этот свет широким теплым лучом ложился прямо на заснеженную тропу впереди, освещая каждый корешок и каждую ямку в темноте!
— Твое доброе сердце светит ярче любого фонаря, Капитан! — звонко крикнул Брусничкин, взмывая в воздух. — И смотри: зайцы знают короткую тропу наверх! За мной!
И действительно: подкрепившиеся зайчата дружно поскакали вверх по пологому боковому овражку, скрытому за кустами можжевельника, показывая Снеговику легкий и быстрый выход прямо к подножию Ветреного Пика.
Когда они выбрались из леса к подножию высокой, уходящей вершиной прямо в облака скалы Ветреного Пика, далеко внизу, за белой пеленой метели, городские часы на каланче глухо отбили половину двенадцатого.
До Нового года оставалось всего тридцать минут.
А прямо над их головами, на крутых ледяных уступах скалы, ворочался во сне сам Старик Сиверко — огромный, сотканный из синих туч, колючего инея и седого тумана великан. Он спал, подперев голову каменным утесом, и при каждом его могучем, свистящем выдохе с горы срывались целые лавины колючего снега, которые неслись прямо в сторону Волчьего Ущелья, засыпая железнодорожные пути, где стоял заблокированный папин поезд «Северная Стрела».
Там, на самой макушке пика, прямо над плечом спящего ветряного великана, на каменном постаменте сиял в свете звезд Хрустальный Почтовый Ящик Деда Мороза.
Но вела к нему лишь узкая, крутая тропинка, вырубленная в черном базальте, которая от дыхания Сиверко превратилась в сплошной, гладкий, как зеркало, ледяной водопад.
Пломбир шагнул на первую ледяную ступеньку — и его круглые снежные валенки тут же разъехались в стороны! Он едва удержался, вовремя воткнув в щель между камнями черенок своей березовой метлы.
— Бесполезно, Капитан! — отчаянно закричал Брусничкин, пытаясь удержаться в воздухе против встречного ветра, который дул сверху с такой силой, что сдувал снегиря обратно к соснам. — Лед слишком гладкий! У тебя на подошвах нет когтей, ты не сможешь подняться по этому стеклу! Давай отдай письмо мне, я попробую долететь сам!
Брусничкин храбро сложил крылья и рванулся вверх, к вершине скалы, но следующий же сонный выдох Сиверко ударил маленькую птичку воздушной волной и швырнул обратно прямо в руки Пломбира. Снегирь тяжело дышал, его маленькое сердечко билось, как пойманный воробей, а крылышки обмерзли инеем.
— Нет, друг, против такого ветра птице не выстоять — тебя просто унесет в пропасть, — тихо сказал Капитан Пломбир и бережно посадил уставшего снегиря за пазуху, в маленькую ложбинку на своей снежной груди, прямо рядом с теплой, светящейся латунной пуговицей, чтобы согреть пернатого штурмана. — Тут нужен тяжелый пехотный шаг.
— Но как же ты пойдешь по голому льду без ступенек?! — выглянул из-за его ворота Брусничкин.
Пломбир посмотрел на свою последнюю опору — пушистую березовую метлу в правой руке.
Он перевернул метлу веником вниз, нащупал во льду крошечную трещинку и со всей силы вонзил туда самые крепкие березовые прутья, подтягиваясь вверх на один шаг.
Хрусь! — три березовые веточки обломились от тяжести его снежного тела, оставшись торчать во льду, но Пломбир поднялся на первую ступеньку!
Он снова ударил метлой выше по склону — хрусь, тресь! — обломились еще пять веточек, но он отвоевал у ледяной горы еще два шага!
Ветер наверху ревел, пытаясь сорвать упрямого Снеговика со скалы. Колючая ледяная крупа секла его снежное лицо, выбивая кусочки снега из щек и лба; его круглая макушка без защиты жестяного ведра обмерзла и покрылась глубокими трещинами от ветряного напора. Но Капитан Пломбир, прижимая левой рукой к груди письмо Вари и Матвея и согревая за пазухой маленького снегиря, упрямо, шаг за шагом, метр за метром полз вверх по отвесному льду.
На середине подъема от его пышной березовой метлы осталась только голая, короткая деревянная палка, да и та на следующем рывке с сухим треском переломилась пополам об острый выступ базальта и улетела в черную бездну под ногами!
До вершины скалы и Хрустального Почтового Ящика оставалось всего двадцать шагов самого крутого, совершенно гладкого ледяного подъема, а внизу, в городе, часы начали отбивать последние пять минут до полуночи.
Цепляться больше было нечем. Снежные пальцы Пломбира скользили по зеркальному льду, не находя ни единой зацепки, и он начал медленно сползать вниз, к краю обрыва.
— Мы падаем, Капитан! — пискнул Брусничкин.
И тогда Пломбир посмотрел на свою грудь — туда, где золотым, живым огнем пылала папина железнодорожная пуговица. Она была горячей — по-настоящему горячей от всей той любви, надежды и доброты, которые Снеговик собрал и отдал в эту долгую зимнюю ночь.
Не раздумывая ни мгновения о том, что это тепло расплавит его собственную снежную грудь, Капитан Пломбир плотно прижался грудью прямо к зеркальному льду скалы!
Ш-ш-ш-ш! — зашипел вековой лед под натиском горячего латунного сердечка!
В гладком ледяном панцире горы мгновенно протопилась глубокая, надежная лунка-ступенька! Пломбир подтянулся, поставил в эту лунку свой снежный валенок, поднялся выше и снова прижался грудью ко льду, прожигая своим сердцем следующую ступеньку!
С каждым таким прикосновением снег вокруг пуговицы на его собственной груди таял, его бочонок становился все тоньше и хрупче, силы таяли с каждой секундой, но он упрямо плавил вековой лед жаром своего маленького медного сердца: шаг… еще шаг… еще полшага…
Внизу, в долине, на башне городской ратуши медный молот поднялся над главным колоколом, готовясь ударить первый из двенадцати полуночных ударов.
И в эту самую секунду Капитан Пломбир из последних сил перевалился через ледяной гребень вершины, подполз на коленях к сияющему Хрустальному Почтовому Ящику, приподнялся и опустил детский конверт с нарисованным зеленым паровозом в узкую прорезь, окаймленную серебряным инеем!
Письмо скользнуло внутрь.
И тотчас же Хрустальный Ящик вспыхнул изнутри ослепительным лазурным светом и запел — но не тихим звоном стекла, а могучим, чистым, торжественным гулом тысячепудового серебряного колокола, который прокатился над вершинами гор, над сосновыми борами и заснеженными долинами до самого края земли!
От этого звона сонный великан Сиверко вздрогнул, чихнул так, что с соседних пиков слетели снежные шапки, виновато подобрал полы своего туманного плаща и улетел прочь, в далекие северные тундры.
А сверху, прямо по широкой ленте вспыхнувшего в небе зелено-золотого Северного Сияния, под звон серебряных бубенцов на вершину Ветреного Пика опустились огромные резные сани, запряженные тремя белоснежными крылатыми конями, чьи гривы курились звездной пылью!
Из саней вышел Сам Хозяин Зимы — высокий, широкоплечий старец в длинной темно-синей шубе, расшитой серебряными созвездиями, с окладистой бородой, пахнущей свежим озоном, вековой хвоей и первым январским рассветом.
В руке Деда Мороза уже лежало то самое письмо с рисунком маленькой Вари.
Старый волшебник прочитал строчки, выведенные рукой Матвея, ласково улыбнулся в усы, а затем опустил взгляд к подножию почтового столба — туда, где на льду сидел, привалившись спиной к камню, маленький, совсем растаявший с боков, безведерный и курносый Капитан Пломбир, из груди которого все еще струился теплый золотой свет железнодорожной пуговицы.
Дед Мороз медленно подошел к Снеговику, опустился перед ним на одно колено и бережно коснулся своей огромной рукавицей его израненного снежного плеча.
— Много я повидал на своем веку гонцов и помощников, — глубоким, густым, как шум векового бора, голосом произнес Дед Мороз. — Но такого отважного капитана встречаю впервые. Ты отдал свое тепло в Пекарском переулке, чтобы спасти щенка; отдал свой шлем, рукавицу и половину носа в Глухой Лощине, чтобы согреть и накормить лесную мелкоту; сломал свой посох и не пожалел собственной груди, чтобы растопить лед на скале и вовремя доставить детскую надежду.
Дед Мороз поднялся во весь свой исполинский рост, повернулся лицом к темному Волчьему Ущелью внизу и трижды ударил своим хрустальным посохом о камень вершины!
С кончика его посоха сорвалась широкая, ослепительная река золотого звездного света. Она стремительно понеслась вниз по горному склону прямо в черную теснину Волчьего Ущелья. На глазах у затаивших дыхание Пломбира и Брусничкина многометровые снежные заносы на рельсах вспыхнули серебристой пылью и расступились в стороны, словно по мановению волшебной метлы; лед на семафорах растаял, зажглись яркие зеленые огни путевых фонарей, и в морозной тишине ночи снизу, из долины, донесся долгий, ликующий, победный гудок паровоза «Северная Стрела», который на всех парах мчался к перрону Заснеженска!
Куранты в городе пробили ровно двенадцатый удар. Новый год наступил!
— А теперь пора позаботиться и о тебе, Капитан Пломбир, — тепло улыбнулся Дед Мороз, поворачиваясь к Снеговику. — Негоже такому герою встречать праздник без обмундирования!
Волшебник провел своим хрустальным посохом над головой Пломбира — и в одно мгновение его подтаявшие снежные бока снова наполнились самым чистым, алмазным горным снегом, который не боялся даже весенней капели; на месте отломанного кончика морковки вырос чудесный, точеный нос из чистого золотого янтаря; в правую руку лег новый посох из серебристой голубой ели с резным набалдашником в виде шишки, а на макушку вместо старого дырявого ведра опустилась настоящая, расшитая серебряным галуном и украшенная сияющей ледяной кокардой форменная капитанская фуражка!
— Садись в мои сани, Капитан, да бери своего пернатого штурмана, — скомандовал Дед Мороз, распахивая дверцу расписного возка. — Доставлю вас обратно в яблоневый сад быстрее падающей звезды, чтобы ребята утром нашли тебя на боевом посту!
В доме дедушки в эту полночь творилось настоящее, шумное, непередаваемое счастье.
Едва отзвучал последний удар часов, как у калитки заскрипели быстрые, тяжелые шаги, залаял от радости пес Барбос, и на пороге прихожей, весь в клубах морозного пара, с сосульками на усах и с тем самым заветным зеленым чемоданчиком в руках, вырос папа!
Матвей и Варя, которые так и не смогли уснуть и сидели в пижамах под елкой, с визгом бросились ему на шею, мама смеялась сквозь слезы, уткнувшись в его пахнущую углем, ветром и морозом шинель, а дедушка только хитро поглядывал в сторону темного садового окна и загадочно улыбался в усы.
— Это же настоящее чудо! — рассказывал папа за праздничным столом, очищая для Вари огромный, душистый южный мандарин. — Мы стояли перед Волчьим Ущельем шесть часов без движения, снег лежал выше паровозной трубы! И вдруг за три минуты до полуночи сверху, с Ветреного Пика, ударил какой-то удивительный золотой свет, метель словно рукой сняло, а сугробы на рельсах сами собой разлетелись в стороны ровным коридором! Старый машинист Кузьмич говорит, что за сорок лет работы на железной дороге такого волшебства ни разу не видывал!
Варя и Матвей переглянулись через стол, и их глаза загорелись общей, великой тайной.
А утром первого января, едва над заснеженными крышами взошло яркое, слепящее новогоднее солнце, дети наскоро натянули валенки, накинули шубки и вместе с папой выбежали в яблоневый сад.
Прямо посреди двора, ослепительно сверкая на солнце миллионами алмазных искорок, стоял их Капитан Пломбир.
Но узнать его было почти невозможно! Он стал еще выше, статнее и шире в плечах. На его голове вместо старого помятого ведра красовалась чудесная ледяная фуражка с серебряным козырьком, в руке он сжимал посох из голубой ели, а на плече у него важно восседал и чистил перышки огромный красногрудый снегирь в крошечных смоляных очках. У ног Снеговика стояло целое берестяное лукошко, доверху наполненное отборными кедровыми шишками и сладкими ледяными петушками на палочках, а на ветке яблони рядом висела совершенно сухая, теплая красная варежка Вари, в которую кто-то аккуратно положил горсть лесных орехов.
Папа подошел к Снеговику вплотную, с изумлением посмотрел на свою старую форменную пуговицу с крылатым колесом на его груди и осторожно приложил к ней широкую ладонь.
— Удивительное дело… — тихо произнес папа, оборачиваясь к детям. — На улице двадцать градусов мороза, а латунь на его груди совсем теплая, словно под ней и правда бьется живое сердце!
Маленькая Варя подошла к Капитану Пломбиру, обняла его за снежный бок и тихонько шепнула:
— Спасибо тебе, настоящий Капитан!
Снеговик, конечно, ничего не ответил вслух — ведь при ярком дневном свете снежным часовым полагается хранить молчание. Но когда солнечный луч скользнул по его лицу, детям ясно показалось, что его теплые янтарные глаза весело и понимающе подмигнули им, а изнутри его снежной груди донесся тихий, мелодичный и бесконечно добрый перезвон: тук-дзинь… тук-дзинь… — звук сердца, которое точно знало, что ни одна метель в мире не сможет остановить тех, кого очень сильно любят и ждут дома.
