Шаги на третьем этаже: Нерассказанная история Торнфилда

Шаги на третьем этаже: Нерассказанная история Торнфилда

Внизу, в светлых гостиных Торнфилд-холла, всегда пахло воском, сушеной лавандой и свежесрезанными розами из оранжереи. На втором этаже, где тянулись нарядные гостевые покои, пахло накрахмаленным льном и легкими французскими духами маленькой Адели. А у нас, наверху, за узкой потайной дверцей в конце темной галереи, воздух круглый год хранил один и тот же тяжелый, въевшийся запах: старого дуба, сырой золы, можжевелового джина и чужого, загнанного отчаяния.

И еще здесь никогда не смолкали шаги.

Раз, два, три, четыре, пять… Пауза у глухой, обитой темными гобеленами стены. Глухой стук костяшек по дереву. Разворот. Раз, два, три, четыре, пять…

Десять лет я прожила под этот мерный, сводящий с ума маятник. Прислуга внизу — болтливая Лия, тихая Софи и даже добрая, простодушная миссис Фэрфакс — привыкли считать меня странной, угрюмой швеей с тяжелым характером и дурной привычкой прикладываться к кувшину с портером. Когда сквозь толстые дубовые перекрытия до второго этажа долетал низкий, дребезжащий смех, заставлявший стынуть кровь у случайных гостей, миссис Фэрфакс лишь сокрушенно качала головой в чепце: «Ах, опять эта Грейс Пул чудит! Но мистер Рочестер ценит ее работу и платит ей впятеро больше обычного — видно, есть за что».

Мне и правда платили впятеро больше обычного. Двести фунтов в год. Для одинокой женщины без семьи и приданного, не обладающей ни миловидностью, ни мягким нравом, это было целое состояние. За эти деньги я продала Эдварду Рочестеру не только свое ремесло сиделки, усвоившей жесткую науку в Гримсби-Ретрит — частном доме для умалишенных. Я продала ему свое имя, свою репутацию и десять лет собственной жизни, добровольно заперев себя на третьем этаже вместе с его тайной.

Я сидела в маленькой передней комнате у камина, сгорбившись над бесконечным шитьем занавесей и колец для гардин — шитьем, которое никто никогда не собирался вешать, — и слушала, как за двойной дубовой дверью ходит взад и вперед законная хозяйка Торнфилд-холла.

Люди, которые увидели ее лишь в самом конце, когда рассудок ее окончательно сгорел дотла, называли ее зверем, гиеной, демоном в человеческом обличье. Легко так говорить, глядя на человека спустя десять лет жизни в клетке без окон. Я же помню ее другой.

Ее привезли в Торнфилд промозглым октябрьским вечером, когда над йоркширскими пустошами висел густой, удушливый туман, а дождь бил в стекла так, словно хотел размыть старые камни поместья. Карета с наглухо задернутыми кожаными шторами остановилась у черного хода уже за полночь, когда весь дом спал. Мистер Рочестер — тогда еще тридцатилетний, с резкими, почти злыми чертами лица и темным огнем ярости в глазах — сам вывел ее из экипажа, крепко держа за запястья.

Она была поразительно красива — той жаркой, крупной, царственной красотой, какая в нашей холодной, бледной Англии кажется почти неприличной. Высокая, статная, с тяжелой гривой иссиня-черных волос, рассыпавшихся по плечам, и с огромными темными глазами, в которых метался загнанный ужас. На ней было тонкое алое шелковое платье — слишком легкое для нашего северного октября, промокшее на подоле от дорожной грязи. Она не рычала тогда и не бросалась на стены. Она мелко дрожала от холода, озиралась на хмурые серые своды чужого дома и быстро, срывающимся голосом повторяла по-французски и по-английски с мягким островным выговором одно и то же:

— Эдвард, почему здесь так темно? Где солнце? Ты обещал, что мы поедем к морю… Эдвард, мне холодно!

Он не ответил ей ни слова. Просто подвел к узкой лестнице на третий этаж, втолкнул в приготовленную комнату с единственным зарешеченным окном под самой крышей, повернул тяжелый железный ключ в замке и сунул мне в ладонь холодную связку.

— Ее зовут Берта, — глухо произнес он, даже не взглянув на закрытую дверь. — У нее наследственное безумие, как у ее матери. Она опасна для себя и для других. Кормите ее хорошо, следите, чтобы у нее было тепло, но чтобы ни одна живая душа в этом доме не знала, кто она. У нее не должно быть ни ножей, ни спичек, ни веревок, ни зеркал. Я уезжаю на континент. Если она выберется наружу — вы останетесь без места и без рекомендаций.

На следующее утро его карета унесла его прочь — в Париж, в Неаполь, в Рим, к певицам, танцовщицам и теплому южному вину. А я осталась один на один с Бертой Антуанеттой Мейсон.

Первые два года были самыми тяжелыми — и не из-за ее приступов, хотя сила в ней просыпалась страшная, почти мужская. Тяжелее всего было смотреть на то, как угасает живой человек.

В те первые зимы у нее еще случались светлые дни. Когда январский ветер завывал в трубах Торнфилда, а иней затягивал маленькое окно под потолком, она садилась прямо на старый ковер у защитной решетки камина, поджимала под себя длинные ноги и часами смотрела на красные угли. В такие минуты я осмеливалась входить к ней с деревянным гребнем и теплой водой. Я распутывала ее густые черные волосы, и она затихала под моими руками, как большая, измученная кошка.

Иногда она начинала говорить — не со мной, а с пустотой перед собой. Она шептала о белых цветах на Ямайке, которые пахнут сильнее всего ночью, о горячем синем небе над Спэниш-Тауном, о рыжем попугае, который кричал с веранды, и о красном платье, которое она надела на бал в тот вечер, когда молодой англичанин с темными бровями впервые пригласил ее на танец.

— Он говорил, что я его королева, — шептала она, прижимая смуглые ладони к лицу. — А потом забрал мои деньги, забрал мое имя и привез в этот каменный гроб. Грейс… здесь нет неба. Здесь одно серое железо.

Я слушала ее, молча заплетая тяжелую косу, и не знала, что ответить. Я видела немало умалишенных в Гримсби-Ретрит. Да, в ее крови действительно жила темная, разрушительная болезнь матери — вспышки слепого бешенства, когда глаза ее наливались кровью, а разум мутился от малейшего резкого звука. Но я, Грейс Пул, готова поклясться перед Богом: половину ее безумия вырастил сам Торнфилд. Больную женщину можно было лечить, держать в светлом доме у моря, окружить садом и тишиной. Вместо этого гордый англичанин спрятал свой позор и свою неудачную сделку в темный мешок на чердаке, словно старую рухлядь.

Прошло пять лет, потом семь. Светлые дни стали приходить всё реже, пока не исчезли вовсе. Черные волосы спутались в жесткую, непроглядную гриву, некогда гордое лицо оплыло, потемнело, исказилось постоянной злобой и бессонницей. От прежней красавицы в алом шелке не осталось ничего — только неистовая, звериная память о том, кто ее сюда запер, да тяжелые, бесконечные шаги от стены к стене.

А я… я стала слабеть. Жить десятилетие в двух тесных комнатах, где единственный твой собеседник то плачет, как дитя, то пытается вцепиться тебе в горло, — ноша не для железных нервов. Чтобы уснуть ночью под ее бормотание и царапанье в стену, я начала оставлять у своей кровати кружку крепкого эля, а позже — бутылку джина. Я уверяла себя, что сплю чутко, что связка ключей всегда спрятана под моей подушкой. Я лгала сама себе.

Всё изменилось осенью десятого года, когда в Торнфилде появилась маленькая гувернантка.

Впервые я увидела мисс Джейн Эйр сверху, сквозь резные балясины лестничной площадки, когда миссис Фэрфакс вела ее показывать дом. Признаться, сначала она не произвела на меня никакого впечатления. Крошечная, худенькая, в скромном темном шерстяном платье с белым воротничком, с гладкими каштановыми волосами — настоящая серая пташка, каких сотни сидят по приютам и классным комнатам Англии. Но когда миссис Фэрфакс подняла ее на третий этаж, чтобы показать вид со свинцовой крыши, я взглянула в глаза этой девчонки и невольно насторожилась.

В ее спокойных серо-зеленых глазах не было ни привычной раболепности бедной гувернантки, ни глупого девичьего любопытства. В них светился острый, упрямый, бесстрашный ум — именно такой, который никогда не довольствуется полуправдой.

В тот самый день, когда они проходили по нашей длинной, узкой галерее мимо старых резных шкафов, Берта за двойной дверью вдруг подала голос — разразилась тем самым низким, булькающим, неестественным смехом, от которого по спине бежит ледяная дрожь. Мисс Эйр замерла на месте, впившись взглядом в запертую дверь. Я услышала голос миссис Фэрфакс, торопливо зовущий меня, быстро сунула ключ в карман передника, схватила шитье и вышла в коридор с самым тупым, бесстрастным выражением лица, какое только умела напустить на себя.

— Слишком много шуму, Грейс, — строго, но чуть нервно сказала экономка. — Не забывайтесь!

— Хорошо, мэм, — сухо буркнула я, глядя поверх головы маленькой гувернантки, и тут же скрылась обратно за дверью.

Я видела, как мисс Эйр проводила меня долгим, сомневающимся взглядом. Она не поверила, что этот жуткий смех принадлежал мне — пожилой, скучной швее с каменным лицом. Но промолчала.

А через несколько месяцев в Торнфилд вернулся сам мистер Рочестер.

Я знала о его приезде раньше, чем внизу успели выгрузить чемоданы. Берта почувствовала его. С той самой минуты, как внизу, в гулком холле, прогремел его низкий, повелительный голос, моя узница перестала спать. Она металась по своей темной комнате, как пойманная волчица, прижимала ухо к холодным половицам, прислушивалась к каждому скрипу лестницы и хрипло, злобно смеялась в темноту, когда снизу, из гостиной, доносились звуки рояля и звонкий смех нарядных гостей.

Но особенно странно она вела себя в те тихие вечера, когда в доме не было гостей — только сам хозяин и маленькая гувернантка. Словно сквозь три этажа камня и дуба она чуяла то, что начинало зарождаться в библиотеке внизу.

И однажды ночью моя проклятая слабость чуть не стоила хозяину жизни.

В ту февральскую ночь у меня страшно ломило зубы, а Берта, казалось, крепко уснула еще в десять часов. Я выпила лишнюю кружку горячего эля с джином, опустила голову на стол у тлеющего камина и провалилась в тяжелый, вязкий сон — всего на полчаса, не больше. Этого хватило.

Она подкралась бесшумно, босиком, вытащила ключ прямо из кармана моего фартука, отперла замок и выскользнула в темный коридор с зажженной свечой в руке.

Я очнулась от резкого сквозняка и едкого запаха гари, тянувшегося снизу по лестнице. Сердце оборвалось в ледяную пустоту. Бросившись к внутренней комнате, я увидела распахнутую дверь и пустую постель. Выскочив в галерею, я едва не столкнулась с Бертой: она возвращалась со второго этажа, тяжело дыша, с торжествующей, безумной ухмылкой на перекошенном лице, и ее пальцы пахли дымом. Я с трудом втолкнула ее обратно и заперла засов, а минуту спустя услышала внизу плеск воды и торопливые шаги.

Огонь потушила мисс Эйр. Эта хрупкая девушка в ночной рубашке вылила целый кувшин воды на пылающий полог постели хозяина и разбудила его за минуту до того, как он задохнулся бы в дыму.

Наутро мистер Рочестер поднялся на третий этаж сам. Лицо его было белым от сдерживаемого бешенства, волосы еще пахли гарью. Он вошел в мою переднюю, захлопнул за собой дверь и вцепился в край моего стола так, что побелели костяшки пальцев.

— Ты пила, Грейс, — процедил он тихо, страшным голосом. — Еще один такой промах — и я сдам тебя в полицию за халатность, а ты сгниешь в работном доме. Она чуть не сожгла меня заживо.

Я не стала оправдываться и не опустила глаз.

— Я виновата, сэр, — ответила я ровно. — Прогоните меня, если найдете другую женщину, готовую запереть себя здесь добровольно. Только учтите одно, мистер Рочестер: за десять лет она ни разу не пыталась вырваться к миссис Фэрфакс. Она пошла вниз ровно тогда, когда вы вернулись в этот дом. И пошла прямо в вашу спальню.

Он резко отдернул руку от стола, словно обжегся. В его темных глазах на мгновение мелькнуло не бешенство, а глубокая, черная тоска, которую он прятал от всего мира. Не сказав больше ни слова, он развернулся и ушел вниз, а мне прислал на следующий день новую, более сложную цепочку на входную дверь и строгий приказ спускаться днем чинить шторы в комнате мисс Эйр, чтобы проверить, не догадалась ли гувернантка о правде.

Когда я сидела с иглой в руках на втором этаже, мисс Эйр сама заговорила со мной — осторожно, сдержанно, пытаясь выведать, что же случилось той ночью. Я отвечала ей грубоватыми, односложными фразами, посоветовав запирать свою дверь на засов перед сном. Мне было искренне жаль эту чистую, умную девушку. Я уже видела по глазам хозяина, куда катится эта история, — и знала, что ничего хорошего из нее не выйдет.

Весной приехал Ричард Мейсон — родной брат Берты, бледный, изнеженный, трусливый джентльмен с Ямайки. Когда он тайком, уже за полночь, поднялся по нашей лестнице вместе с хозяином, я сразу поняла, что миром дело не кончится. Увидев брата — того самого, кто когда-то помог отцу сосватать ее, скрыв семейный недуг, а потом спокойно бросил ее в английской тюрьме, — Берта пришла в такую ярость, какой я не видела за все десять лет. Она выхватила нож, который мистер Мейсон по глупости неосторожно оставил в кармане сюртука, или бросилась на него с зубами и ногтями — всё смешалось в один оглушительный, страшный клубок криков и крови.

Когда мы с хозяином наконец оттащили ее, Ричард лежал на полу, бледный как полотно, с разорванным плечом, и шептал в ужасе: «Она сосала кровь… она сказала, что высосет мое сердце…». В ту ночь мистер Рочестер снова позвал на помощь маленькую гувернантку — единственную, кому доверял, — и Джейн Эйр до самого рассвета сидела в соседней комнате с окровавленным незнакомцем, зажимая его рану губкой и слыша за тонкой перегородкой дикое рычание женщины, о существовании которой даже не подозревала.

А потом наступило лето, и по дому разнеслась новость, от которой у меня самой похолодело внутри: мистер Рочестер женится на мисс Эйр.

Я не могла поверить своим ушам. На что он надеялся? Что старая тайна не всплывет? Что Ричард Мейсон, залечив рану, не расскажет правду юристам? Или он настолько обезумел от любви к этой маленькой, неподкупной девушке, что вообразил себя выше законов Бога и Англии?

Но самое поразительное происходило за моей дверью.

За неделю до назначенной свадьбы Берта вдруг затихла. Ни криков, ни битья посуды, ни царапанья в дубовые панели. Она снова часами сидела на полу у пустого камина, раскачиваясь из стороны в сторону, и в глазах ее тлела пугающая, сосредоточенная хитрость. Как она узнала о свадьбе? Может, слышала оживленные голоса прислуги под окнами, когда во двор привозили коробки с шелками и кружевами; может, услышала от меня случайно оброненное слово, когда я переговаривалась с Лией на пороге. У безумцев, живущих в тишине, слух острее, чем у зверя.

За две ночи до венчания она снова перехитрила меня.

Я даже не пила много в тот вечер — просто устала смертельно, перетаскивая тяжелые сундуки по приказу миссис Фэрфакс, и задремала в кресле, не заперев на ключ ящик с запасной связкой. Проснулась я от тихого щелчка двери, когда за окном уже начинал сереть предутренний туман.

Берта стояла посреди моей передней комнаты. В ее вытянутых руках, тускло белея в полумраке, висели два длинных разорванных лоскута тончайшего, невообразимо дорогого кружева. Свадебная фата.

У меня перехватило дыхание. Я бросилась было к двери, в ужасе думая, что в спальне на втором этаже сейчас лежит зарезанная девушка. Но Берта не убегала и не бросалась на меня. Она стояла совершенно спокойно, глядя на разорванное кружево, и по ее огрубевшему, искаженному лицу текли две редкие, тяжелые слезы.

— Я не тронула ее, Грейс, — прохрипела она вдруг удивительно ясным, почти трезвым голосом, каким я не слышала от нее лет шесть. — Она совсем маленькая. Как птичка. Я только примерила ее фату перед зеркалом… а потом разорвала пополам. Пусть знает. Пусть не идет за него.

У меня задрожали колени. В тот страшный предрассветный час я впервые поняла: в глубине этого выжженного, разрушенного разума еще теплилась крошечная искра человеческой жалости — не к мужу, которого она ненавидела лютой ненавистью, а к другой женщине, которую он собирался затянуть в ту же ложь.

Через два дня свадьба рухнула прямо у алтаря.

Когда в полдень на нашей узкой лестнице загремели быстрые, тяжелые мужские шаги, я даже не стала прятаться. Дверь распахнулась настежь. На пороге стоял мистер Рочестер — с лицом человека, идущего на эшафот, — а следом за ним вошли священник мистер Вуд, поверенный Бриггс, бледный Ричард Мейсон и… Джейн Эйр.

Она стояла прямо, в простом сером дорожном платье и белой свадебной шали, бледная, как мраморная статуя, но без единой слезинки на ресницах. Впервые за десять лет тяжелая дверь во внутреннюю комнату открылась при свидетелях.

Сцена, разыгравшаяся там, до сих пор стоит у меня перед глазами. Берта, увидев мужа в окружении чужих людей, мгновенно потеряла остатки покоя и с диким воплем бросилась ему на горло. Мистер Рочестер, не ударив ее ни разу — я должна отдать ему должное, за все годы он никогда не поднял на нее руки, — ловко перехватил ее кисти и связал крепкой веревкой у кресла, после чего, тяжело дыша, повернулся к застывшим гостям и с горьким, отчаянным вызовом произнес:

— Вот моя жена, господа. Вот та, к кому меня приковали в молодости обманом. А теперь взгляните на эту девушку, стоящую рядом со мной, — и судите меня, если хватит духу!

Все смотрели на связанную, рычащую женщину в кресле. Одна я смотрела на Джейн Эйр. В ее глазах не было ни брезгливости, ни злости на несчастную безумицу — только глубочайшее, пронзительное горе и та стальная решимость, с которой сильные люди отказываются от собственного счастья, чтобы не потерять душу.

На следующее утро мисс Эйр исчезла из Торнфилда. Ушла пешком на рассвете, не взяв ни кареты, ни денег, ни дорогих подарков хозяина.

И в ту же неделю Торнфилд-холл умер.

Мистер Рочестер распустил почти всю прислугу, отправил маленькую Адель в пансион, а добрую миссис Фэрфакс — к ее родственникам с щедрым содержанием. В огромном, гулком, пустом поместье остались лишь четверо: сам хозяин, запершийся в библиотеке с бутылками бренди, старый конюх Джон с женой в дальнем флигеле да мы с Бертой на нашем третьем этаже.

Он стал похож на призрак. Бродил по заросшему осеннему парку под дождем без шляпы, похудел, осунулся, никого не принимал и даже на третий этаж больше не поднимался. Казалось, ему стало абсолютно всё равно, живет он или умирает.

А наверху снова начались шаги. Бесконечные, тяжелые, лихорадочные — день и ночь. Теперь Берта знала, что дом пуст. И знала, что ее время в этой каменной клетке подходит к концу.

Это случилось глухой, ветреной осенней ночью, когда небо над пустошами было черным, как сажа.

Я снова уснула — на этот раз не от вина, а от тяжелой, высасывающей силы осенней лихорадки, валивший меня с ног третий день подряд. Когда я очнулась от резкого, удушливого жара и треска сухого дерева, коридор за моей дверью уже был затянут густым, оранжевым, клубящимся дымом.

Я бросилась вниз, задыхаясь и крича, в одной ночной сорочке, накинув на плечи шерстяную шаль. Я думала, она снова подожгла спальню мистера Рочестера. Но нет — языки багрового пламени, жадно пожирая сухие обои и занавески, вырывались из крошечной, пустой комнаты на втором этаже. Из комнаты, где когда-то спала Джейн Эйр. Берта зажгла свечу именно там — в том единственном месте, где в этом мертвом доме жила чужая любовь, которую у нее отняли.

Огонь перекинулся на сухие дубовые стропила мгновенно. Весь второй и третий этаж превратились в ревущую печь.

Внизу, сквозь грохот падающих балок, я услышала хриплый голос хозяина. Он уже вывел на сырую траву старого Джона и его жену, потом вернулся в горящий коридор, подхватил меня, задыхающуюся на нижней ступени лестницы, и буквально вытолкнул на ночной воздух, обжигая руки о раскаленные перила.

— Где она?! — прокричал он мне в лицо, черное от копоти. — Где Берта?!

Я указала дрожащей рукой наверх, сквозь столб искр, улетающих в ночное небо.

Старая крыша уже полыхала, как огромный факел. На самом краю каменных зубцов, высоко над ревущим пламенем, четко вырисовывался высокий темный силуэт. Берта стояла на самом краю обрыва. Ветер трепал ее длинные, распущенные черные волосы и полы ночной рубашки, окрашивая их в ярко-алый цвет — точно такой же, как то далекое шелковое платье с Ямайки. Она больше не казалась зверем. На фоне горящего неба она выглядела как древняя, гневная королева, наконец разорвавшая цепи своего плена.

Мистер Рочестер не колебался ни секунды. Я пыталась ухватить его за полу сюртука, кричала, что потолок вот-вот обвалится, но он вырвался и снова бросился внутрь горящего ада — не ради портретов, не ради серебра и не ради спасения самого себя. Он полез на горящую крышу за ней.

Через минуту мы увидели его там, наверху, среди удушливого черного дыма. Он пробирался к ней по раскаленному свинцу крыши, протягивая вперед обожженные руки, и сквозь рев огня до нас, стоявших на мокрой траве, впервые за десять лет долетел его надрывный, отчаянный крик:

— Берта! Берта, иди ко мне! Возьми мою руку!

В его голосе больше не было ни ненависти, ни презрения, ни гордости. Только страшное, запоздалое человеческое милосердие.

Она обернулась к нему на одно короткое мгновение. В ярком свете пожара я увидела, как она громко, торжествующе крикнула что-то в ночное небо — может быть, свое настоящее имя, может быть, название далекого солнечного острова, — широко раскинула руки, словно крылья, и шагнула вперед, в пустоту.

В ту же секунду старая дубовая башня позади мистера Рочестера с оглушительным грохотом рухнула внутрь, погребая под горящими балками и его, и десятилетнюю тайну Торнфилд-холла.

Его вытащили из-под обломков живым — ослепшего, искалеченного, потерявшего руку, но живого. Говорят, позже, в далеком тихом поместье Ферндин, та самая маленькая гувернантка всё-таки вернулась к нему, и теперь они счастливы — насколько могут быть счастливы люди, прошедшие сквозь пепел. Я искренне желаю им мира. Они оба заплатили за него сполна.

А я собрала свой небольшой сундук, получила щедрый расчет от поверенного и навсегда уехала из тех мест, поселившись в светлом, маленьком домике на окраине тихого приморского городка — там, где много солнца, где ветер пахнет солью и где нет ни одного третьего этажа.

На моем поясе больше не звенит тяжелая связка железных ключей. Мне больше не нужно притворяться угрюмой, пьющей чудачкой, не нужно запирать чужую боль на двойной засов. Но иногда, когда осенью над морем поднимается сырой ветер и дождь начинает бить в темные стекла, я просыпаюсь глубокой ночью и невольно замираю, вслушиваясь в тишину над потолком.

Мне кажется, что где-то там, наверху, снова слышны медленные, тяжелые шаги: раз, два, три, четыре, пять… И я не боюсь их. Я просто встаю, зажигаю теплую свечу на подоконнике и шепчу в темноту короткую молитву — за душу высокой женщины в алом шелковом платье, которая десять лет ходила по кругу в каменном мешке и мечтала лишь об одном: чтобы кто-нибудь наконец открыл ей окно к солнцу.

Комментарии: 0