Берта Мейсон: дневник безумной жены

Берта Мейсон: дневник безумной жены

Спэниш-Таун, Ямайка. Сентябрь 1827 года

Жара сегодня стоит такая, что воздух кажется густым, как расплавленный сахар. Красные цветы гибискуса за моим окном распустились с пугающей, почти агрессивной силой. Я смотрю на них и вижу в их лепестках отражение собственной крови — горячей, креольской, неспокойной. Меня зовут Антуанетта. Но он предпочитает называть меня Бертой. Это его первое преступление против меня — кража моего имени. «Берта звучит солиднее, по-английски», — сказал он мне однажды, не глядя в глаза.

Эдвард Рочестер. Мой муж. Мой палач с холодными, как зимнее море, глазами.

Когда он только прибыл на остров, он был другим. Или, возможно, это я была ослеплена его бледной, сдержанной красотой. Он казался мне принцем из тех сказок, что рассказывала мне в детстве Кристофина. Он смотрел на меня с жадностью, которую я ошибочно приняла за страсть. Теперь я знаю, что это был голод хищника, оценивающего добычу. Он смотрел не на мои темные волосы и не на мои губы. Он смотрел на тридцать тысяч фунтов стерлингов моего приданого.

Мой брат Ричард продал меня. Продал вместе с этой проклятой жарой, вместе с плантациями, вместе с шепотом рабов за нашими спинами. Эдвард взял деньги, чтобы спасти свою гордость и стать независимым от своего скупого отца и старшего брата. А в придачу получил меня.

Вчера мы снова поссорились. Он ненавидит, когда я смеюсь слишком громко. Он ненавидит, когда я танцую. Ему претит моя чувственность, моя привязанность к этой земле. Он называет это «непристойной дикостью». Я вижу, как он морщится, когда я надеваю яркие шелковые платья. Он хочет, чтобы я стала серой, незаметной английской мышью. Но я не могу погасить пламя, которое горит внутри меня. Когда я пытаюсь обнять его, он отстраняется, словно я прокаженная. Его холодность сводит меня с ума.

Сводит с ума… Это страшные слова. Кристофина говорит, что в глазах Эдварда поселился страх. Он узнал о моей матери. О том, что она закончила свои дни в темноте, крича на тени. Теперь он ищет в каждом моем резком движении, в каждой вспышке гнева признаки ее болезни. И, Боже милостивый, своим подозрением он сам заражает меня этой болезнью. Я начинаю кричать просто для того, чтобы увидеть хоть какую-то эмоцию на его безупречном, надменном лице.

Октябрь 1827 года

Он запер меня в комнате. Вчера вечером я выпила слишком много вина. Мне было душно, мне казалось, что стены сдвигаются. Я подошла к нему, я умоляла его заговорить со мной по-настоящему, без этого презрительного высокомерия. Я схватила его за рукав. Он оттолкнул меня. С такой силой и отвращением, что я упала, ударившись о край стола.

Я не плакала. Я рассмеялась. Мой смех испугал его больше, чем слезы. Я смеялась, потому что поняла: он боится меня. Этот сильный, образованный англичанин в ужасе от женщины, которую он купил.

Он приказал слугам не выпускать меня. Сказал, что у меня «нервная лихорадка». Ко мне приставили сиделку — грубую, молчаливую женщину, которая смотрит на меня так, словно я уже животное. Мне дают какие-то капли. От них во рту привкус горечи и металла, а мысли становятся вязкими, как патока. Я чувствую, как мое сознание начинает дробиться. Антуанетта умирает в этой спальне. В темноте рождается Берта. Берта Мейсон. Безумная жена. Раз он хочет видеть меня монстром, чтобы оправдать свою жестокость и свою алчность — что ж, я стану им.

Атлантический океан. Трюм корабля. Дата неизвестна

Качка. Бесконечная, тошнотворная качка. Пахнет смолой, гнилой водой и немытыми телами. Я не знаю, сколько дней мы плывем. Я потеряла счет времени в этой кромешной тьме. Меня спускали на корабль ночью, как контрабанду, как постыдный груз. Мой муж распорядился, чтобы меня держали в самой дальней каюте, подальше от пассажиров.

Я слышу, как за деревянными переборками скребутся крысы. Иногда мне кажется, что они разговаривают со мной голосом моей матери. Она шепчет мне о том, что мужчины всегда забирают наш свет, оставляя лишь скорлупу.

Эдвард спускался ко мне лишь однажды. Он стоял в дверях, держа в руке фонарь. Свет выхватил из темноты его лицо — бледное, измученное, но непреклонное. Я бросилась к нему, моля о прощении, моля выпустить меня на палубу, чтобы вдохнуть свежего воздуха. Я обещала быть тихой. Я обещала стать той самой серой мышью, которую он так жаждал. Но он даже не шагнул через порог.

— Твой рассудок помутился, Берта, — сказал он своим бесцветным, ровным голосом. — В Англии тебе обеспечат лучший уход. Я не могу позволить тебе причинить вред себе или окружающим.

Он запер дверь. Я кричала, пока не сорвала голос. Я била кулаками в дубовые доски, пока мои костяшки не превратились в кровавое месиво. Никто не пришел. Только крысы. Теперь они — мои единственные друзья.

Мой разум — это разбитое зеркало. В одних осколках я вижу Ямайку, синее небо, плантации сахарного тростника и молодого Эдварда, целующего мои руки. В других осколках — только тьма, боль и ненависть. Эта ненависть — единственное, что не дает мне умереть от отчаяния. Она согревает меня. Она кормит меня. Я привезу эту ненависть в его холодную Англию.

Торнфилд-Холл. Англия. Вероятно, 1830 год

Холод. Господи, какой здесь пробирающий до костей, влажный, мертвый холод. Я живу на третьем этаже огромного, гулкого дома. Здесь нет окон, выходящих на солнце. Только маленькие, узкие бойницы, через которые видно свинцовое небо и голые, черные ветви деревьев, похожие на скрюченные пальцы мертвецов.

Моя комната — это склеп. В ней нет зеркал. Эдвард приказал убрать все зеркала, чтобы я не видела, во что превратилась. Но я знаю. Я чувствую это. Мои волосы, когда-то черные и блестящие, как вороново крыло, теперь свисают грязными, спутанными космами. Мое лицо осунулось, губы потрескались, а глаза… я знаю, что мои глаза стали красными, как у дикого зверя.

Мой тюремщик — Грейс Пул. Женщина с лицом, высеченным из серого камня, и душой, пропитанной джином. Она не злая, она просто равнодушная. Для нее я не человек. Я — ее работа, за которую хозяин платит ей вдвое больше, чем остальной прислуге, чтобы она держала рот на замке. Она приносит мне еду, переодевает меня, когда я не сопротивляюсь, и дает мне лекарства, от которых я проваливаюсь в густую, черную пустоту.

Но Грейс любит выпить. Это ее слабость. И моя единственная надежда. Когда она выпивает свой эль, приправленный крепким джином, она засыпает в кресле, и ее ключи, висящие на поясе, становятся беззащитными.

Я выхожу по ночам.

Это мое время. Я крадусь по коридорам Торнфилда, как призрак. Этот дом дышит. Он скрипит половицами, он вздыхает сквозняками в пустых гостевых спальнях. Я знаю здесь каждый угол, каждую замочную скважину.

Иногда я спускаюсь на второй этаж и стою у дверей спальни Эдварда. Я слушаю его дыхание. Иногда мне хочется открыть дверь, войти и перерезать ему горло кухонным ножом. Но я не делаю этого. Это было бы слишком просто. Смерть — это избавление, а он не заслужил избавления. Я хочу, чтобы он жил в постоянном страхе. Я хочу, чтобы он знал, что я здесь, над его головой, как дамоклов меч. Я смеюсь под его дверью. Мой смех разносится по коридорам жутким, демоническим эхом. Я знаю, что он просыпается в холодном поту. Он думает, что запер свое преступление на третьем этаже, но это преступление пропитало собой весь его дом.

Неизвестный год. Бесконечная зима

Я забыла человеческую речь. Слова кажутся мне тяжелыми, бесполезными камнями, которые застревают в горле. Зачем говорить, если меня никто не слышит? Вместо слов я использую звуки. Я рычу, когда Грейс пытается заставить меня есть прогорклую кашу. Я вою, когда слышу, как ветер бьется в крышу Торнфилда. Мой вой сливается с завыванием ветра, и в эти моменты я чувствую себя свободной. Я становлюсь стихией.

Мой рассудок больше не разбитое зеркало. Зеркало рассыпалось в пыль. Я живу в двух мирах одновременно. В одном мире я — пленница, гниющая заживо в холодной комнате с гобеленами, на которых вытканы жуткие, безликие фигуры. В другом мире я — пламя. Я огонь, который сожжет всё это дотла.

Они думают, что я сумасшедшая. Что я животное. Но я вижу всё кристально ясно. Я вижу гниль этого дома. Я вижу страх Эдварда. Он привозит сюда гостей, красивых женщин в шелках и кружевах. Я слышу их смех, звон бокалов, фальшивую музыку из гостиной. Я пробираюсь к вентиляционным решеткам и слушаю. Эдвард пытается казаться веселым хозяином, но я чувствую запах его отчаяния. Он знает, что я дышу тем же воздухом. Он знает, что в любой момент я могу вырваться и разрушить его иллюзию благополучия.

Однажды я чуть не убила его. Грейс уснула глубоким пьяным сном. Я взяла свечу, спустилась в его комнату. Он спал, раскинув руки. Он казался таким уязвимым. Я подожгла балдахин его кровати. Огонь вспыхнул так радостно, так ярко! Это был цвет Ямайки, цвет моего потерянного дома. Я смотрела, как пламя ползет по ткани, и смеялась. Но он проснулся. Он успел потушить огонь. Он схватил меня, его руки были жестокими, он приволок меня обратно на третий этаж, бросил на пол и долго, тяжело дышал, глядя на меня с неприкрытой ненавистью.

— Дьявол во плоти, — прохрипел он.

А я просто смотрела на него и улыбалась. Потому что я видела в его глазах настоящий, животный ужас. Я победила в ту ночь.

Новая весна. Запах перемен

В Торнфилде появилась новая кровь. Я учуяла ее прежде, чем увидела. В доме пахнет лавандовым мылом, дешевой шерстью и холодной, английской праведностью.

Грейс бормотала во сне о новой гувернантке. Джейн Эйр. Маленькая, бледная, незаметная мышь. Именно такая, какой Эдвард хотел видеть меня.

Я следила за ней. Я видела ее в коридорах. Она такая крошечная, хрупкая, словно сделана из стекла. Но в ней есть стержень. Она не боится темноты этого дома так, как боятся другие слуги. Она слышала мой смех. Я стояла за дверью ее комнаты, когда она проснулась. Я смеялась, чтобы она знала: в этом доме есть хозяйка. И это не она.

Эдвард изменился. Он больше не ездит в Лондон так часто. Он ходит по коридорам с новой, упругой походкой. Я слышу их голоса. Они разговаривают. Долго, часами. Он никогда не разговаривал так со мной. Со мной он говорил только приказами или упреками. А с ней он делится мыслями. Он уважает ее.

Эта мысль разъедает меня сильнее яда. Он не просто хочет ее. Он любит ее. Мой муж, человек, который украл мою жизнь, мое состояние, мое имя, который запер меня в этой каменной могиле на десять лет, смеет быть счастливым!

Ярость, которая живет во мне, приобрела новую, чудовищную форму. Это больше не просто ненависть к нему. Это первобытная, сжигающая ревность. Не потому, что я люблю Эдварда — я презираю его. Но потому, что он крадет у меня последнее право — право быть единственной жертвой его чудовищной натуры. Он хочет очиститься за счет этой невинной, глупой девочки. Он хочет построить свое счастье на моих костях.

Я не позволю.

Апрель

Ричард приехал. Мой брат. Мой трусливый, слабый брат, который продал меня.

Я слышала, как он разговаривал с Эдвардом. Они стояли на лестнице. Ричард что-то мямлил о совести, о том, что нужно проверить, как я живу. Эдвард был в бешенстве.

Ночью Грейс снова забыла запереть дверь на второй оборот.

Я нашла Ричарда в гостевой спальне. Он спал. Мой родная кровь. Человек, который играл со мной в садах Кулибри, который клялся защищать меня после смерти матери.

Я не помню, как нож оказался в моей руке. Я помню только вкус его крови на своих губах. Я впилась в его плечо зубами, разрывая плоть, потому что нож — это слишком милосердно. Я хотела, чтобы он почувствовал ту же физическую боль, какую я испытываю каждый день. Он кричал, вырывался. Я смеялась, когда Эдвард вбежал в комнату и оттаскивал меня от него.

Я видела в глазах брата ужас. Он наконец-то увидел, во что они вдвоем превратили Антуанетту. Я больше не его сестра. Я чудовище, порожденное их алчностью.

Эдвард снова запер меня. Он привел эту девчонку, Джейн, чтобы она промывала раны Ричарду, пока он бегал за врачом. Я стояла за потайной дверью и слушала, как они шепчутся. Эдвард не сказал ей правду. Он назвал меня «одной из служанок», «безумной женщиной». Он всё еще пытается скрыть меня, как грязное пятно на своем идеальном английском камзоле.

Но правда всегда находит выход. Правда подобна воде, она просачивается сквозь любые камни.

Июнь. Накануне свадьбы

Он собирается жениться на ней. Двоеженец. Лжец.

Весь дом гудит от приготовлений. Пахнет выпечкой, свежим воском и цветами. Эти запахи сводят меня с ума. Они напоминают мне о моей собственной свадьбе. О том дне в Спэниш-Тауне, когда я была одета в белое кружево, а Эдвард смотрел на меня холодными, расчетливыми глазами.

Джейн Эйр станет его второй жертвой. Он не любит ее так, как она думает. Он любит ее покорность, ее чистоту, которую он непременно испачкает своей ложью. Он заберет ее душу, как забрал мою, и когда она поймет, кто он такой на самом деле, будет уже слишком поздно.

Этой ночью я вышла из своей тюрьмы. Грейс храпела так громко, что не услышала, как я сняла ключи с ее пояса.

Я спустилась в комнату Джейн. Она спала. В лунном свете, падающем из окна, она казалась почти прозрачной. На спинке стула висело ее свадебное платье. А на столе… на столе лежала фата.

Роскошная, дорогая фата. Подарок Эдварда. Символ его власти, его богатства, его новой лживой жизни.

Я взяла эту фату в руки. Тонкий тюль скользнул по моим грязным, огрубевшим пальцам. Я накинула ее на голову и подошла к зеркалу.

Впервые за много лет я увидела себя.

Боже. Боже милостивый. Из зеркала на меня смотрело нечто нечеловеческое. Черное, опухшее лицо, налитые кровью глаза, спутанные колтуны волос и эта белая, невинная фата, контрастирующая с моей уродливой сутью. Я — монстр. Я то, во что превращается любовь, когда ее сажают на цепь в темноте.

Я сорвала фату с головы. Мои руки тряслись от ярости. Я разорвала этот символ чистоты пополам, отшвырнула куски на пол и растоптала их ногами. Я уничтожила эту фату так же, как Эдвард уничтожил мою жизнь.

Джейн проснулась. Она села в кровати, ее глаза расширились от невообразимого ужаса. Она видела меня. Она видела истинное лицо Торнфилда. Я подошла к ее кровати, наклонилась над ней. Я могла бы убить ее прямо там. Свернуть ее тонкую, птичью шею. Но я не сделала этого. Она не враг мне. Она — мое отражение в кривом зеркале Эдварда. Я лишь заглянула в ее глаза, чтобы она навсегда запомнила мой взгляд, а затем задула свечу и ушла во тьму.

Завтра он всё узнает. Мой брат Ричард не позволит этому браку свершиться. Я знаю это. Я чувствую это. Эдварду придется показать меня миру.

Осень. Конец всего

Джейн сбежала.

Свадьба не состоялась. Секрет раскрыт. Эдвард привел их всех — священника, адвоката, моего трусливого брата — прямо сюда, на третий этаж. Он показал им меня. Он тыкал в меня пальцем, словно в циркового урода, крича о том, как он страдал, как я превратила его жизнь в ад.

Я бросилась на него. Я вцепилась ему в горло. Я хотела разорвать ему трахею зубами. Если я монстр, то я буду вести себя как монстр! Но они оттащили меня. Привязали к стулу.

А потом она ушла. Джейн Эйр оказалась сильнее меня. Она не стала его игрушкой. Она отвернулась от его денег, от его мольбы и покинула Торнфилд.

С тех пор дом погрузился в траур. Эдвард сломлен. Он больше не уезжает. Он бродит по дому, как призрак. Он пьет. Он перестал запирать меня с прежней тщательностью. Грейс Пул пьет еще больше, не боясь хозяйского гнева, потому что хозяину теперь всё равно.

Торнфилд мертв. И я вместе с ним.

Но я не хочу гнить здесь до конца своих дней. Я не хочу умереть старой, выжившей из ума каргой в темном чулане. Во мне всё еще течет горячая кровь Ямайки. Во мне всё еще живет пламя, которое Эдвард так старался погасить.

Сегодня ночью ветер гудит в трубах особенно сильно. Он зовет меня. Он шепчет мне о свободе.

Грейс спит, раскинув руки, храп вырывается из ее открытого рта. Бутылка из-под джина валяется на полу. Ключи лежат на столе.

Я беру свечу. Я не крадусь, как обычно. Я иду уверенно.

Я спускаюсь в спальню гувернантки. Она пуста. Я поджигаю занавески. Сухая, старая ткань вспыхивает мгновенно. Огонь радостно, с шипением ползет по стенам, перекидывается на деревянные панели.

Я иду дальше. Комната за комнатой. Библиотека, где Эдвард читал свои лицемерные книги. Гостиная, где он принимал гостей. Я несу огонь, как священный дар. Я очищаю этот проклятый дом.

Дым начинает заполнять коридоры. Густой, черный, удушливый. Начинается паника. Я слышу крики прислуги. Слышу голос Эдварда. Он зовет на помощь. Он пытается спасти свой драгоценный Торнфилд.

А я поднимаюсь на крышу.

Ночной ветер подхватывает мои волосы. Холодный, осенний английский ветер. Но мне не холодно. Огонь подо мной ревет, как разгневанный зверь. Языки пламени прорываются сквозь черепицу, освещая ночь багровым, кровавым светом.

Это прекрасно. Небо красное, как цветы гибискуса в садах Кулибри.

Эдвард выбегает во двор. Я вижу его фигуру далеко внизу. Он смотрит наверх. Он видит меня.

Я стою на самом краю парапета. На мне старое, изорванное платье, но в свете пожара оно кажется королевской мантией, сотканной из чистого огня. Я раскидываю руки.

Я слышу, как он кричит мое имя. Не «Берта». Он кричит что-то другое, но ветер уносит его слова.

Моя месть свершилась. Я разрушила его мир так же, как он разрушил мой. Теперь он останется один, на пепелище своей гордости.

Я делаю шаг вперед.

Воздух подхватывает меня. Я не падаю — я лечу. Я превращаюсь в искру, в пепел, в дым. Я наконец-то свободна. Антуанетта возвращается домой.

Комментарии: 0