I. Дом в лесу
С годами я узнала, что счастье не всегда приходит под музыку и не всегда узнаётся в ту минуту, когда переступает порог. Иногда оно просто остаётся рядом, пока проходит зима; оно подаёт тебе руку, когда ты поднимаешься по лестнице, и спрашивает, не слишком ли ярко горит свеча у твоего кресла.
Мистер Рочестер старел неохотно. Он никогда не говорил об этом, однако каждое утро принимал известие о прожитом дне так, будто день этот был украден у врага. Зрение его восстановилось лишь отчасти: один глаз различал свет и крупные предметы, другой видел хуже. Он мог узнать меня в комнате, если я стояла у окна, но, войдя в неё в сумерках, ещё спрашивал:
— Джейн, ты здесь?
— Я всегда здесь, Эдвард.
В ответ он улыбался, но не сразу. Сперва вслушивался в мой голос, словно убеждался, что за годы он не переменился.
Наш сын рос здоровым и бесстрашным. Вначале мы называли его просто мальчиком, а после, чтобы не оставлять за ним участи безымянного героя, стали звать Эдвардом. Он был любознателен, иногда упрям, и любил отца больше всего на свете — хотя, разумеется, утверждал обратное, когда отец просил его упражняться в чтении. В свои двенадцать лет он уже знал лес вокруг Ферндина лучше, чем я когда-либо знала окрестности Торнфилда.
Адель жила в пансионе неподалёку от Лондона. Она выросла милой, рассудительной девушкой, хотя временами в ней ещё пробуждалось прежнее кокетство. Она писала мне раз в месяц, а мистеру Рочестеру — всякий раз, когда ей требовалось разрешение на покупку платья или книги. Он отвечал на оба вида просьб с одинаковой суровостью и, когда полагал, что я не слышу, посылал ей больше денег, чем она просила.
Мы жили тихо. Ферндин был не столько домом, сколько убежищем: старым, тёмным, окружённым деревьями, которые теснились к окнам, словно им было любопытно, что происходит внутри. В нём редко бывали гости. Мы не избегали людей, но они нечасто находили дорогу к нам, а мистер Рочестер не старался облегчить им поиски.
Много лет прошло после пожара в Торнфилде. Здание так и не отстроили. Поначалу мы говорили о том, что можно возвести на его месте новый дом, но постепенно поняли: никто из нас не желает видеть там новый фасад. Развалины стояли среди полей, отгороженные от дороги низкой стеной. Земля принадлежала Рочестеру, однако он не ездил туда и не позволял слугам вмешиваться в то, что природа делала с остатками усадьбы.
— Камни не забудут, — однажды сказал он. — Но, возможно, научатся молчать.
Я решила, что он говорит о себе.
Тем осенним вечером он сидел у камина, а наш сын, устроившись на ковре, строил из деревянных брусков крепость. Я читала письмо Адель, в котором она жаловалась на строгую надзирательницу и объявляла, что намерена стать либо певицей, либо путешественницей. Я уже собиралась написать ей в ответ, когда в передней раздался стук.
Ветер трепал ставни. Стук мог быть случайным ударом ветки, но через минуту он повторился: три быстрых удара, короткая пауза, потом ещё один.
Мистер Рочестер поднял голову.
— Кто-то заблудился, Джейн.
— Или слишком торопится, чтобы выждать до утра.
Он протянул руку к трости. Я положила письмо на стол и подошла к двери.
На пороге стояла молодая женщина в мокром плаще. Ей было, вероятно, около двадцати пяти лет. Вода стекала с её рукавов, на виске виднелась царапина, а волосы, выбившиеся из-под шляпки, прилипли к лицу. В одной руке она держала маленький дорожный саквояж, в другой — железную коробку, покрытую ржавчиной.
Она посмотрела на меня с отчаянной надеждой.
— Вы миссис Рочестер?
— Да.
— Тогда мне нужно поговорить с вами обоими. Моя тётка сказала, что, если она умрёт, я должна привезти это сюда. Она не объяснила зачем. Только велела не отдавать никому, кроме мистера Рочестера.
Из комнаты донёсся его голос:
— Спросите, как звали её тётку.
Я повторила вопрос.
Молодая женщина опустила глаза.
— Грейс Пул.
В ту же минуту в передней стало очень тихо. Даже ветер за ставнями, казалось, отступил от дома.
II. Коробка
Её звали Элис Пул. Она была дочерью старшего брата Грейс и с раннего детства жила с тёткой. Та умерла месяц назад, оставив племяннице немного денег, два платья и ту самую коробку. Элис работала гувернанткой в семье, где её обвинили в краже серебряной ложки. Обвинение было ложным, но ей пришлось уехать. Хозяин дома не захотел разбираться, когда узнал, что она племянница женщины, служившей в Торнфилде в годы его скандальной истории.
— Она говорила о тёте так, словно та была замешана в чём-то преступном, — произнесла Элис, сидя у огня и обхватив ладонями чашку. — А когда я попросила объяснить, в чём именно, она ответила, что некоторые люди рождаются с позором, который не принадлежит им самим. Я решила, что лучше уйти до того, как она найдёт другой повод меня уволить.
Она не просила денег. Не просила места в доме. Только хотела вручить коробку и узнать, вправе ли она наконец перестать бояться фамилии своей тётки.
Мистер Рочестер сидел напротив неё. Его лицо было неподвижно; однако правая рука сжимала подлокотник кресла так сильно, что побелели костяшки.
— Грейс не была преступницей, — сказал он. — Но многое из того, что происходило в Торнфилде, было преступлением. В том числе и то, что я от неё требовал.
— Она никогда не жаловалась, сэр.
— Это не значит, что ей не было тяжело.
Он протянул руку.
— Коробку.
Элис поставила её на стол. В замке не было ключа, но крышка поддалась, когда Рочестер провёл пальцами вдоль края. Внутри лежали пачка писем, несколько листов, сложенных вчетверо, и небольшой медальон. На его потемневшей крышке можно было различить выгравированные буквы «Б. М.».
Рочестер отстранился.
— Это её?
— Тётка сказала, что коробка принадлежала леди Берте. Она хранила её после пожара. Сказала также, что письма не следует уничтожать, хотя некоторые люди желали бы именно этого.
— Вы читали их?
— Одно. Я умею читать по-французски. Там были только несколько строчек, написанных много лет назад. Потом мне стало страшно.
— Страх не всегда предупреждает нас об опасности, — сказала я. — Иногда он только напоминает, что мы не знаем всей правды.
— А порой и это полезно, — отозвался Рочестер.
Он взял первый лист, но пальцы его дрогнули. Я увидела, что для чтения ему потребуется лампа. Пламя отбрасывало на его лицо неровные тени; он выглядел старше, чем днём, и гораздо моложе, чем его годы, — молодым в том смысле, что ещё не научился спокойно смотреть на собственное прошлое.
— Джейн, — произнёс он, — прочти.
Я развернула лист.
Это было письмо, написанное на французском изящным, хотя местами неуверенным почерком. Оно начиналось без обращения:
Сегодня я слышала, как он сказал, что я никогда не стану ему женой. Я знала это раньше, но услышать вслух оказалось хуже. Если я когда-нибудь снова начну верить его голосу, напомни мне, что голос может лгать. Если я начну бояться себя, не позволяй ему назвать страх безумием.
Дальше следовали несколько строк, зачёркнутых так сильно, что бумага была прорвана. Затем:
Я не хочу быть чудовищем. Но иногда, когда я кричу, все вокруг смотрят на меня так, словно им наконец стало легче: теперь им не нужно слушать, что я говорю.
Я перестала читать.
Мистер Рочестер не спросил, что там дальше. Он сидел, опустив голову.
— Это написано до пожара? — тихо спросила Элис.
— Да, — ответил он. — Намного раньше.
— Тётка говорила, что леди Берта бывала спокойна, когда её не провоцировали. Но говорила это неохотно. Как будто боялась, что, если признает в ней человека, ей придётся признать и собственную вину.
— Грейс тоже была только человеком, — сказал Рочестер. — Её заставили жить в запертой комнате и делать вид, будто это обычная служба.
— Вы её заставили? — спросила Элис.
Он не отвёл лица.
— Да.
В комнате треснуло полено. Наш сын поднялся с ковра и тихо ушёл в соседнюю комнату. Он был слишком молод, чтобы понимать всю историю, но достаточно взрослым, чтобы узнавать в голосе отца то, что не следовало прерывать.
Я продолжила чтение.
III. Последнее письмо
В коробке оказалось семь писем. Все были написаны Берте Мейсон в разные годы. По большей части она обращалась к сестре — женщине, которая не ответила ни на одно из них. В них были просьбы вернуться на Ямайку, жалобы на холодный климат, описания лондонских улиц, которые ей разрешали видеть только из кареты. В некоторых письмах она путалась в датах. В других — была ясна и насмешлива. Иногда один и тот же лист начинался разумно, а заканчивался беспорядочными словами.
Последнее письмо было адресовано не сестре, а Грейс.
Ты не обязана любить меня. Я знаю, что часто была к тебе несправедлива. Но не позволяй ему говорить, будто я ничего не понимаю. Я понимаю достаточно, чтобы знать: он ненавидит мою болезнь сильнее, чем меня. Я не виню тебя за дверь. Я виню тех, кто решил, что дверь — единственный ответ.
В конце, уже другим почерком, Грейс сделала пометку: Это было написано за три дня до пожара.
Я положила листы на стол.
— Почему ты привезла их теперь? — спросил Рочестер у Элис.
Она посмотрела на медальон.
— Тётка велела мне не оставлять их до своей смерти. Не сказала, что делать потом. Но незадолго до конца она проснулась ночью и спросила, отправила ли я письма. Я сказала, что ещё нет. Тогда она заплакала. Я не видела, чтобы она плакала раньше.
— Она хотела, чтобы я прочёл их?
— Думаю, она хотела, чтобы вы знали, что они сохранились.
— Это не одно и то же.
— Нет, сэр.
Рочестер кивнул. В его лице не было ни гнева, ни облегчения. Лишь усталость человека, которому предложили взглянуть на старую рану с другой стороны.
— Вы можете остаться здесь, мисс Пул, — сказала я. — Пока не решите, куда ехать дальше. Если пожелаете, я помогу найти место, где ваши способности будут ценить больше, чем дурные слухи о вашей семье.
— Я не хочу быть обузой.
— Это слово чаще всего используют люди, которым отказывают в помощи, — заметил Рочестер. — Здесь оно запрещено.
Так Элис осталась в Ферндине.
На следующий день Рочестер попросил меня снова прочесть письма. На третий — выслушал их сам, хотя не мог различить строчек. Когда я закончила, он долго молчал. Я знала, что не следует торопить его. Тишина не всегда просит, чтобы её заполнили.
— Я думал, — сказал он наконец, — что если не вспоминать, прошлое перестанет требовать от меня ответа.
— А перестало?
— Нет.
Он поднялся, нащупал трость и протянул мне руку.
— Отвези меня в Торнфилд.
Я уже собиралась спросить, уверен ли он, но вопрос оказался лишним. В его голосе не было горячности юноши, которому хочется бросить вызов судьбе. Там звучало решение человека, который наконец перестал надеяться, что долг сам исчезнет.
— Когда? — спросила я.
— Завтра.
IV. Развалины
Ночь прошла без сна. Ветер рвался к окнам, и на рассвете земля была усыпана мокрыми листьями. Выехали мы после полудня: я, Рочестер, Элис и наш сын, который настоял, что ему следует сопровождать родителей. Элис взяла коробку.
Дорога к Торнфилду изменилась. Поля, которые прежде были обнесены низкими изгородями, теперь пересекали новые заборы; возле старого тракта стояли несколько крестьянских домов. Но лес сохранил своё прежнее лицо. По мере того как мы приближались к поместью, деревья сгущались и склонялись над дорогой, словно их кроны хотели укрыть нас от неба.
Когда мы въехали на развилку, Рочестер попросил остановиться.
— Здесь, — сказал он. — В тот вечер я впервые понял, что не сумею вернуться к прежней жизни.
Тогда он ещё не видел меня, но знал, что я сидела рядом. Я положила руку ему на рукав.
— Я тоже здесь всё поняла, — сказала я.
Мы поехали дальше.
Развалины Торнфилда были ниже и темнее, чем я помнила. Часть наружных стен осыпалась, от главного фасада остался обугленный каркас. Вокруг вырос кустарник. Ветер свободно гулял там, где некогда были комнаты. Несколько окон зияли пустотой, словно дом смотрел на нас без век.
Наш сын первым вышел из экипажа. Он обошёл руины, стараясь держаться возле меня, хотя делал вид, что ему ничуть не страшно.
— Здесь был кабинет? — спросил он.
— Да.
— А ваша комната?
— Вон там, на втором этаже.
Он посмотрел вверх.
— Там же была женщина?
— Да.
Он не спросил, что с ней случилось. Возможно, вопросы, на которые взрослые отвечают слишком долго, дети предпочитают отложить.
Рочестер стоял на дороге, опираясь на трость. Его лицо было обращено к дому, хотя он мог различить лишь неясные пятна.
— Я не прошу тебя простить меня, — сказал он. — Не знаю, кому именно.
— Прошлое не может дать согласия или отказа, Эдвард.
— Но люди, которые были рядом, могут.
— Ты просишь прощения у меня?
— Нет. Если бы речь шла только о тебе, я знал бы, что сказать. Я прошу тебя быть рядом, пока я пытаюсь понять, за что просить его у мёртвых.
Он произнёс это без театрального раскаяния. Не оправдывался, не превращал вину в красивую легенду. Я не могла ответить за тех, кого уже не было. Я могла только остаться рядом с ним.
— Я с тобой, — сказала я.
Элис подошла к пролому в стене.
— Тётка говорила, что оставила здесь что-то ещё.
Она достала из сумки небольшой металлический ключ.
— Где именно?
— В одной из нижних комнат. Она называла её кладовой, хотя там, кажется, стояли старые сундуки.
Рочестер нахмурился.
— Под башней была винная кладовая. Её замуровали после пожара.
— Зачем?
— Потому что после пожара все хотели скорее сделать вид, будто дома больше нет.
Он попросил, чтобы мы не отставали. Из-за обвалившегося коридора пришлось идти по узкой тропе, заросшей папоротником. Рочестер двигался медленно, но сам, не позволяя мне направлять его за руку. Лишь когда мы подошли к груде камней, он остановился.
Внизу обнаружилась низкая дверь, почти скрытая плющом. Она была перекошена, но замок сохранился. Элис вставила ключ. Замок хрипло щёлкнул.
— Я пойду с вами, — сказал Рочестер.
— Там может быть опасно.
— Значит, пойду осторожно.
Это было не геройство. Скорее упрямство человека, которому наскучило позволять страху выбирать за него.
V. Комната без окна
Дверь открылась не сразу. Мы подталкивали её втроём, пока дерево наконец не подалось, подняв в воздух облако пыли. За дверью начиналась короткая лестница. Внизу было темно; только узкая полоса дневного света достигала первых ступеней.
Я взяла лампу. Пламя дрожало, когда мы спускались.
Кладовая оказалась меньше, чем я ожидала. Здесь стояли пустые ящики, рассыпавшиеся полки и старый стол. В углу темнела металлическая шкатулка, которую, видимо, не заметили ни слуги, ни рабочие, разбиравшие обгоревшие части дома.
На крышке были выцарапаны слова на французском. Я прочитала вслух:
— «Если кто-нибудь когда-нибудь услышит меня…»
Элис осветила замок.
Ключ подошёл, но замок не открылся. Он проржавел. Рочестер попросил меня поставить лампу на стол и нащупал крышку.
— Не ломай, — сказала Элис. — Она может быть хрупкой.
— Я уже слишком много лет ломал то, что следовало оставить целым, — ответил он. — Одним замком больше не исправить.
Он надавил на край. Крышка поднялась с тихим скрипом.
Внутри лежали несколько листов, обрывок ленты, маленькая резная фигурка птицы и коробочка с сухими лепестками. Письма были разложены отдельно. Первое адресовали сестре Берты, второе — Грейс. Третье не имело обращения.
Я начала читать.
Я слышу, как они говорят обо мне внизу. Он хочет вывезти меня отсюда. Он говорит, что это ради всех. Я знаю, что иногда причиняю людям страх. Но я не понимаю, почему страх всегда даёт другим право решать, куда меня запереть.
Далее строки становились яснее.
Сегодня доктор сказал, что мне следует больше ходить. Я хотела выйти в сад. Мне ответили, что сад закрыт. Я спросила: «Для кого?» Они засмеялись. Я разбила стакан. Они запомнили стакан, но не вопрос.
Рочестер отвернулся. Я продолжала читать, и слова Берты будто изменяли сам воздух в подземелье. Она была не голосом, который слышали в ночи, и не тенью за запертой дверью. Она была женщиной, долго прожившей в чужой стране и чужом доме, где её страх делал её опасной, но чужая власть делала её беспомощной.
В конце письма стояло:
Если я однажды умру, пусть хотя бы никто не скажет, что я не знала о своём заточении.
Я закончила.
Элис, стоявшая у стены, тихо сказала:
— Тётка не позволяла никому входить в эту комнату после того, как открыли дверь. Она говорила, что здесь нельзя искать оправданий.
— Она была права, — произнёс Рочестер.
Вдруг снаружи ударил гром. Ветер пронёсся над развалинами, и дверной проём затрясся. В ту же секунду пламя лампы погасло.
Тьма стала полной.
Наш сын вскрикнул. Я услышала, как он споткнулся, и протянула руки. В темноте кто-то шагнул навстречу, кто-то ударился о стол. Лампа упала на каменный пол. К счастью, масло не пролилось.
— Все целы? — спросила я.
— Да, мама, — отозвался сын.
— Элис?
— Да.
— Эдвард?
В ответ не последовало ничего.
— Эдвард!
Я услышала его дыхание — рядом, слишком близко, — и шорох ткани. Потом его рука нащупала мою.
— Я здесь.
— Ты упал?
— Нет. Просто… я ничего не вижу.
Я поняла, что говорю с ним не о зрении. Он стоял в темноте среди бумаг женщины, которой не сумел помочь, и в этом мрачном подземелье исчезла последняя возможность притвориться, будто всё давно позади.
Я сжала его ладонь.
— Ты не один.
— Джейн, я хочу знать, — сказал он. — Скажи, что я не был ей чудовищем.
Я помолчала.
В темноте невозможно было найти выражение его лица, и это избавляло нас обоих от необходимости прятаться за ним.
— Я не стану лгать тебе, — сказала я. — Ты причинял ей боль. Ты боялся её и злился на неё. Ты запер её, потому что не знал, как жить с тем, чего не мог исправить. Но это не делает тебя чудовищем. Это делает тебя виновным человеком, который может признать вину. Не превращай одно в оправдание другого.
Он не ответил.
— А ты простила меня? — спросил он наконец.
— Я любила тебя, даже когда не могла простить. Теперь я простила тебя, но это не отменяет прошлого.
Из темноты донёсся шорох. Рочестер поднял руку и коснулся моей щеки, словно искал там то, что не мог увидеть.
— Вот почему я не был достоин тебя, — прошептал он.
— Не возвращайся к этой старой привычке, Эдвард. Я не награда за раскаяние и не доказательство твоей доброты. Я твоя жена. И если мы пришли сюда, то не для того, чтобы я выдала тебе отпущение грехов.
— Тогда для чего?
— Чтобы наконец услышать, что было сказано.
VI. Огонь
Мальчик нашёл зажигалку у себя в кармане. Через несколько минут лампа снова загорелась. Тень от её пламени качнулась по стенам и легла на бумаги.
Пока я складывала письма, сын подошёл ко мне.
— Мама, — прошептал он, — эта женщина была злой?
— Иногда она делала зло. Как и другие люди.
— Значит, да?
— Значит, она была человеком. Люди бывают больными, испуганными и жестокими одновременно. Это не освобождает их от последствий, но и не лишает их права на жалость.
Он задумался.
— А папа был злым?
Рочестер услышал вопрос. Я заметила, как он замер.
— Иногда твой отец поступал несправедливо, — сказала я. — Иногда я поступала несправедливо. Ты тоже будешь. Важно не притворяться, что ничего не случилось, когда это произойдёт.
Мальчик посмотрел на отца.
— Я не хочу быть похожим на того, кем ты был тогда.
— И не должен, — сказал Рочестер. — Но не потому, что я был чудовищем. Потому что ты можешь выбрать иначе.
Он присел на корточки перед сыном. Свет лампы отражался в его открытом глазу; другой глаз оставался неподвижным, затянутым тенью.
— Если когда-нибудь ты будешь бояться кого-то, — продолжил он, — не позволяй страху убедить тебя, будто этот человек перестал быть человеком. И не думай, что сострадание означает, будто можно оставлять других в опасности. Я не сумел найти середину между этими истинами.
— А можно было? — спросил мальчик.
— Не знаю. Но искать следовало.
На столе лежала резная птица. Я взяла её. Работа была простой: крылья у фигурки получились разной длины, а хвост был почти отломан. Вероятно, Берта вырезала её ножом из дерева, когда ей нечем было заняться. Либо кто-то сделал её для неё, а затем оставил здесь.
— Возьмём её? — спросила Элис.
Рочестер покачал головой.
— Нет. Ей не нужно снова покидать этот дом.
Мы оставили письма в коробке, но взяли с собой записи Грейс — её короткие замечания на полях, в которых она фиксировала, когда Берта была спокойна, когда не спала, чего просила, что любила. Там не было систематического описания, лишь клочки памяти. Однако иногда именно клочки лучше большого отчёта: они сообщают не только о том, что человек делал, но и о том, что кому-то было не всё равно.
Когда мы выбрались наружу, дождь почти прекратился. Небо на западе очистилось, но над лесом ещё собиралась туча.
Рочестер попросил оставить его у развалин одного. Я не хотела отходить, но он сказал:
— Не изгоняй меня из этого места своим присутствием, Джейн. Я должен постоять здесь сам.
Мы отошли к экипажу. Издали я видела его силуэт на фоне почерневшей стены. Он не пытался приблизиться к ней и не говорил. Просто стоял, опираясь на трость, и слушал ветер.
Потом поднял голову и сказал что-то, чего мы не разобрали.
Я решила не спрашивать.
Когда он вернулся, его лицо не изменилось. Но он взял меня под руку и всю дорогу до дома не выпускал.
VII. Свет в окне
После этой поездки наша жизнь не стала ни проще, ни печальнее. Письма Берты не дали нам тайного знания, которое могло бы изменить судьбу или исправить содеянное. Они не объяснили всех её поступков и не сделали Рочестера невиновным. Но благодаря им прошлое перестало быть только его воспоминанием — и перестало быть легендой, которую рассказывали о женщине за запертой дверью.
Элис осталась в Ферндине. Поначалу она помогала мне с хозяйством и заботилась о нашем сыне, когда мы с Рочестером ездили к Адель. Позднее она открыла небольшую школу для девочек в деревне. Я помогала ей составлять уроки и находить книги, а Рочестер оплачивал отопление, хотя настаивал, что это исключительно благотворительность.
— Почему вы скрываете от неё, что школа существует благодаря вам? — спросила я однажды.
— Потому что если она это узнает, то назовёт меня щедрым человеком.
— И это было бы неприятно?
— Нестерпимо.
Адель приехала к нам на Рождество. Она привезла с собой множество новостей, новые ленты и обещание никогда больше не выходить замуж. Через неделю она написала подруге, что встретила молодого учителя музыки, который понимает её лучше всех на свете. Рочестер прочёл письмо раньше меня и сказал, что не доверяет человеку, умеющему так хорошо понимать Адель.
В канун Нового года мы сидели в гостиной. За окнами снег спускался в лес крупными хлопьями. Ветер был слаб, но деревья время от времени касались ветвями стекла.
Рочестер попросил погасить все свечи, кроме одной.
— Зачем? — спросила я.
— Хочу узнать, как долго можно просидеть в темноте и при этом не чувствовать себя одиноким.
— Это опасный опыт.
— Ты не позволишь мне сделать его в одиночестве.
— В этом ты совершенно прав.
Он сам задул свечи. Пламя дрогнуло и исчезло. Сразу стало темнее, чем я ожидала. Камина почти не было видно; только угли светились красным под слоем золы.
Мы сидели молча. Сначала я слышала ветер, потом дыхание Рочестера и часы на каминной полке. Наш сын ушёл спать. Адель писала письма у себя наверху. Элис задержалась в деревне, помогая семье больного ребёнка.
— Джейн, — сказал Рочестер.
— Да?
— Если бы ты встретила меня сегодня впервые, ты бы полюбила меня?
— Сегодня?
— Старого, почти слепого, дурно характером. Уже не способного разыгрывать из себя опасного героя.
— Ты и тогда был не героем.
— Вот видишь. Ты лишила меня даже возможности сожалеть о потерянном величии.
Я улыбнулась, хотя он не мог этого увидеть.
— Я не знаю, полюбила бы ли я тебя сегодня. Это другой вопрос. Но я бы выслушала тебя.
— А потом?
— Потом, возможно, спросила бы, зачем ты так громко разговариваешь, когда нервничаешь.
Он засмеялся. Смех его теперь был тише, чем прежде, но от этого казался мне ближе.
— Я боялся темноты задолго до того, как потерял зрение, — сказал он. — Не темноты вокруг. Темноты, которую носил с собой.
— Каждый носит какую-нибудь.
— Ты тоже?
— Конечно.
— И что ты сделала с ней?
Я подумала о Ловуде, о холодных спальнях и строгих лицах; о бедности, унижении и одиночестве. О том, как в молодости верила, что если достаточно долго быть разумной и доброй, то люди непременно ответят тем же. Потом жизнь исправила эту веру. Не отняла её, но научила не полагаться на неё безоглядно.
— Я не позволила ей убеждать меня, что я недостойна света, — ответила я.
Рочестер нашёл мою руку.
— А если он погаснет?
— Тогда мы посидим так, пока не зажжём новую свечу.
— А если свечей больше не будет?
— Значит, будем помнить, где находится дверь.
— Ты всегда находишь выход.
— Не всегда. Но всегда ищу.
Он поднёс мою руку к губам.
— Когда я впервые встретил тебя, Джейн, я был уверен, что моя жизнь уже написана. Тогда ты заставила меня понять, что страница может быть испорчена, но следующую всё равно можно начать.
— Не слишком торопись хвалить меня. Я не исправила твою жизнь.
— Нет. Ты не исправила её за меня. Это было бы нечестно.
Угли в камине почти погасли. В комнате стало прохладнее. Я могла бы встать и зажечь свечи, но пока оставалась сидеть рядом с мужем.
В темноте я знала, где он: его плечо касалось моего, его дыхание было ровным. Я знала, что он не видит меня, но это не имело значения. Он слышал мой голос. Я слышала его. Между нами не было ни обмана, ни запертой двери, ни комнаты, где один человек решал, что другому позволено знать.
— Эдвард, — сказала я.
— Да, Джейн?
— Я здесь.
Он сжал мою ладонь.
— Я знаю.
Снаружи тихо шёл снег, и лес принимал его на свои ветви, не сопротивляясь. В Ферндине не было большого камина, который мог бы сжечь дом; не было башни, где жили тайны; не было света, способного защитить нас от всякой беды.
Но когда угли погасли совсем, тьма не стала страшнее нас.
А утром, как и всегда, пришёл новый день.
