В ту ночь, когда Сент-Джон Риверс потребовал от меня окончательного ответа, вересковые пустоши стонали под порывами пронизывающего ветра. Он стоял передо мной, высокий, бледный, непреклонный, как мраморная статуя античного бога, и ждал. Он предлагал мне Индию. Он предлагал мне долг, труд, самоотречение и — брак, лишенный страсти, но скрепленный высшей целью.
Именно тогда, в гулкой тишине старого дома, я услышала этот голос.
«Джейн! Джейн! Джейн!»
Голос Эдварда Рочестера, полный невыносимой муки и отчаяния, прорезал пространство, разорвав пелену расстояний. Мое сердце рванулось в груди, как птица, бьющаяся о прутья клетки. Кровь бросилась в лицо. Инстинкт требовал крикнуть в ответ: «Я иду! Я здесь!». Моя душа уже была готова сорваться с места, броситься в темноту, бежать обратно в Торнфилд, к его ногам, к его обжигающим объятиям.
Но я закрыла глаза.
Я вспомнила разорванную фату на моей кровати. Вспомнила жуткий смех на третьем этаже. Вспомнила женщину с налитыми кровью глазами и одутловатым лицом — его законную жену, Берту Мейсон. Вспомнила его слова, когда он предлагал мне стать его содержанкой, увезти меня на юг Франции, спрятать от мира, как драгоценную, но незаконную игрушку.
«Я забочусь о себе, — сказала я себе тогда, уходя из Торнфилда. — Чем сильнее искушение, тем тверже я должна быть».
Ответить на этот мистический зов означало перечеркнуть всё, ради чего я голодала на пустошах. Это означало сдаться. Сдаться безумию страсти, которая сожгла бы мою гордость, мою веру и мое самоуважение. Эдвард Рочестер любил меня, да. Но его любовь была подобна лесному пожару: она согревала, но она же и обращала в пепел.
Я открыла глаза. Передо мной стоял Сент-Джон. Его холодный, испытующий взгляд был якорем, удерживающим меня в реальности.
— Вы слышали это? — прошептала я.
— Я слышал только ветер, Джейн, — ответил он ровно. — Ветер и ваши собственные сомнения. Дьявол искушает нас образами прошлого, когда мы стоим на пороге великих свершений. Сделайте выбор, Джейн. Земная, греховная слабость — или служение свету?
Я глубоко вздохнула. Воздух комнаты был холодным, очищающим. Я представила, как перерезаю невидимую, пульсирующую красную нить, связывавшую меня с хозяином Торнфилда. Это было больно. Это была почти физическая агония, сравнимая с ампутацией. Но когда нить оборвалась, я почувствовала странную, звенящую легкость.
— Я поеду с вами в Индию, Сент-Джон, — сказала я твердо, глядя ему прямо в глаза. — Я поеду как ваш помощник, как ваш товарищ и сестра во Христе. Но я не стану вашей женой. Мое сердце не принадлежит вам, а лгать перед алтарем я не стану. Если вам нужна послушная супруга — ищите другую. Если вам нужен преданный соратник с независимым капиталом и железной волей — я готова.
Его брови сошлись на переносице. Некоторое время он молчал, взвешивая мои слова. Сент-Джон был фанатиком, но он был и прагматиком. Он понимал, что мои двадцать тысяч фунтов (вернее, пять тысяч, которые я оставила себе, разделив наследство дядюшки между кузенами) и мой ум принесут его миссии гораздо больше пользы, чем мое покорное согласие на фиктивный брак.
— Да будет так, Джейн, — сухо кивнул он. — Готовьтесь. Через месяц мы отплываем.
Путешествие в Индию заняло долгие, изнурительные месяцы. Океан был жесток, корабль швыряло на волнах, как щепку, но я не чувствовала страха. Физическая морская болезнь была ничтожна по сравнению с той внутренней бурей, которую я оставила позади.
Каждый раз, когда я стояла на палубе, глядя на темные, пенящиеся волны, я думала об Эдварде. Иногда по ночам я просыпалась в слезах, чувствуя на своих губах призрачный жар его поцелуев. Моя плоть тосковала по нему, мое сердце кровоточило. Но мой разум — мой холодный, спасительный разум — говорил мне, что я спаслась. Я избежала участи Селин Варанс. Я не стала птицей в золотой клетке, поющей для своего хозяина, пока ему не надоест ее голос. Я стала свободной женщиной.
Мадрас встретил нас удушающей жарой, запахом пряностей, гниющих фруктов, немытых тел и благовоний. Для Сент-Джона это было поле битвы за человеческие души. Для меня это стало местом моего возрождения.
Англия с ее туманами, зелеными холмами и мрачными готическими особняками осталась в другой вселенной. Здесь, под безжалостным белым солнцем, не было места для меланхолии. Нужно было выживать. Нужно было работать.
Сент-Джон с головой ушел в проповеди, уходя в дальние деревни на недели. Я же взялась за то, что умела лучше всего — за образование.
Используя часть своего капитала, я выкупила старое, просторное здание колониальной постройки на окраине города. Его толстые белые стены давали спасительную прохладу, а внутренний двор, заросший пыльным банановым деревом, стал моим новым миром. Я открыла школу для девочек. Не для дочерей британских офицеров, а для местных детей, для сирот, для тех, кому уготована была участь прислуги или нищета.
Поначалу местные жители смотрели на меня с подозрением. Маленькая, бледная английская леди в строгом сером платье казалась им призраком. Но они быстро поняли, что за этой невыразительной внешностью скрывается стальной стержень. Я выучила тамильский язык. Я перестала быть просто «мисс Эйр». Я стала «Амма», матерью, строгой, но справедливой наставницей.
Первые годы были адом. Болезни косили моих учениц. Холера, малярия, лихорадка. Я ночи напролет сидела у их кроватей, меняя холодные компрессы, вливая в их пересохшие рты хинин и воду. Я видела смерть так близко и так часто, что она перестала меня пугать. Трагедии Торнфилда — сумасшедшая женщина на чердаке, тайны богатого лорда — казались здесь, на фоне этой масштабной, первобытной борьбы за жизнь, смешными театральными постановками.
Мое горе по Эдварду Рочестеру не исчезло. Оно просто трансформировалось. Оно превратилось в топливо. Вся та нерастраченная страсть, вся та огромная любовь, которую я не смогла отдать мужчине, была перенаправлена на этих смуглых, худеньких девочек с огромными темными глазами.
Я учила их читать, писать, шить, считать. Я учила их тому, чему когда-то мисс Темпл учила меня в Ловуде: достоинству, терпению и осознанию собственной ценности.
«Вы не рабыни своих обстоятельств, — говорила я им на их родном языке, расхаживая перед рядами деревянных парт. — Ваш ум — это ваш капитал. Его никто не сможет у вас отнять: ни болезнь, ни бедность, ни жестокий муж».
Я говорила это им, но на самом деле я повторяла это себе. Я, Джейн Эйр, сирота из Гейтсхеда, нищая гувернантка, стала хозяйкой собственной судьбы.
Прошло десять лет.
Моя школа разрослась. Теперь это было уважаемое заведение. Британская администрация, поначалу воротившая от меня нос, теперь присылала мне официальные благодарности и небольшие субсидии. Мое имя стало известно далеко за пределами нашего округа. Меня приглашали на приемы к губернатору, но я неизменно отказывалась, предпочитая общество своих книг и своих учениц.
Я изменилась внешне. Индийское солнце иссушило мою кожу, оставив на лице сетку мелких морщин. В моих каштановых волосах рано появились серебряные нити. Я больше не походила на того хрупкого «эльфа», каким называл меня Рочестер. Я стала женщиной, которая твердо стоит на ногах. Мои движения стали более резкими, голос — более властным. Я обрела тот вес в обществе, который никогда не смогла бы получить в Англии, будучи просто женой Эдварда Рочестера, пусть даже и законной.
Сент-Джон Риверс умер на двенадцатом году нашего пребывания в Индии.
Его смерть не была неожиданностью. Он сжигал себя заживо. Он работал по двадцать часов в сутки, отказываясь от отдыха, презирая слабости плоти. Лихорадка добила его истощенный организм за три дня.
Я сидела у его постели в те душные, липкие ночи. Его идеальное, античное лицо осунулось, обтянулось желтой кожей. В бреду он не звал Бога. В бреду он звал Розамунду Оливер — единственную женщину, которую он искренне любил, но от которой отказался ради своих амбиций миссионера.
— Розамунда… — шептали его потрескавшиеся губы. — Я вижу свет… но там так холодно…
В эти минуты я испытывала к нему невероятную жалость. Сент-Джон был великим человеком, но он был лишен человеческого тепла. Он выбрал лед, и этот лед его поглотил.
Когда он испустил последний вздох, я закрыла ему глаза и долго сидела в тишине комнаты, слушая стрекот цикад за окном. Я думала о нас двоих. О Сент-Джоне, который отказался от любви ради долга и погиб от истощения. И о себе, которая отказалась от любви ради свободы, и выжила.
Я похоронила его на небольшом христианском кладбище в тени баньянов. На его могильной плите я приказала выбить: «Он сгорел, освещая путь другим».
После смерти Сент-Джона я осталась абсолютно одна на этом континенте. Мои кузины, Диана и Мэри, писали мне из Англии. Они обе вышли замуж, их письма были полны рассказов о детях, о семейных хлопотах, о тихом английском счастье. Они умоляли меня вернуться. «Джейн, ты сделала достаточно, — писала Мэри. — У тебя есть деньги, ты можешь купить уютный дом в Гэмпшире и провести остаток дней в покое. Индия убьет тебя так же, как убила нашего брата».
Я перечитывала эти письма, сидя на веранде своей школы, слушая, как во дворе смеются мои старшие ученицы, обучая младших.
Вернуться? В Англию? В страну, где женщину оценивают по состоянию ее мужа или титулу? В страну, где я всегда буду лишь старой девой с эксцентричным прошлым?
Нет. Моя жизнь, мое дело, моя семья были здесь.
Но письма сестер бередили старые раны. Вместе с ними приходили британские газеты. И однажды, в колонке светских новостей «Таймс», переданной мне кем-то из знакомых, я наткнулась на знакомое имя. Статья была посвящена судебному разбирательству о наследстве семейства Ингрэм. Вскользь упоминалось, что леди Бланш Ингрэм, так и не найдя достойной партии после скандального разрыва с «ныне покойным хозяином Торнфилда, мистером Эдвардом Рочестером», проживает в уединении в Бате.
Ныне покойным.
Газета выпала из моих рук на каменный пол веранды.
Я задохнулась. Воздух внезапно стал тяжелым, как свинец. Сердце, которое я считала давно усмиренным, остановилось, а затем забилось с такой болезненной силой, что мне пришлось схватиться за грудь.
Эдвард мертв.
Мой гордый, властный, израненный Эдвард. Человек, чьи глаза цвета грозового неба я видела в своих снах каждый божий день на протяжении двенадцати лет.
Я заперлась в своей комнате на три дня. Я не выходила к ученицам, ссылаясь на недомогание. Я сидела на полу, прижавшись спиной к беленой стене, и плакала. Это были не тихие, благовоспитанные слезы. Это был животный, первобытный вой женщины, оплакивающей свою единственную, настоящую любовь.
В эти три дня я позволила себе пережить всё, от чего так тщательно защищалась. Я позволила себе задать самый страшный вопрос: а что, если бы я осталась?
Что, если бы я согласилась стать его любовницей? Да, я бы пожертвовала своей чистой совестью перед Богом. Но я бы держала его руку. Я бы целовала его лицо. Я бы разделила с ним его ношу. Возможно, моя любовь спасла бы его от той тьмы, которая, судя по всему, его поглотила. Возможно, он был бы жив.
Чувство вины накрыло меня с головой. Я обвиняла себя в трусости, прикрытой добродетелью. Я обвиняла себя в том, что моя гордость оказалась для меня важнее его жизни.
Но на четвертый день, когда солнце взошло над горизонтом, окрасив комнату в кроваво-красные тона, я заставила себя встать. Я подошла к зеркалу. На меня смотрела немолодая женщина с опухшими, покрасневшими глазами.
— Ты сделала правильный выбор, Джейн, — сказала я своему отражению хриплым, сорванным голосом. — Если бы ты осталась, ты бы возненавидела себя. А потом ты бы возненавидела его. Любовь, построенная на предательстве собственных принципов, гниет изнутри. Он умер. Но ты — жива. И ты не имеешь права предать ту жизнь, которую ты построила на пепелище своей любви.
Я умылась ледяной водой, надела свое самое строгое серое платье, заколола седеющие волосы в гладкий узел и вышла к своим ученицам. Моя боль не исчезла. Она просто закристаллизовалась, превратившись в холодный, твердый алмаз внутри моей груди.
Прошло еще двадцать лет.
Мне исполнилось пятьдесят пять. Я передала руководство школой одной из моих первых учениц — блестящей, умной женщине, которая получила образование в Лондоне на мои деньги и вернулась обратно. Моя миссия в Индии была завершена. Организм, изношенный тропическим климатом, требовал отдыха. Врачи настоятельно рекомендовали сменить климат, если я хочу прожить еще хотя бы десяток лет.
Я приняла решение вернуться в Англию. Не навсегда, возможно, но на достаточно долгое время, чтобы повидаться с кузинами и привести в порядок свои дела.
Лондон встретил меня прохладным, моросящим дождем. После ослепляющего индийского солнца этот серый пейзаж казался мне уютным, как старый кашемировый плед. Диана и Мэри, обе уже пожилые матроны, окруженные внуками, встретили меня со слезами на глазах. Они называли меня героиней, восхищались моей независимостью, но я видела в их глазах легкое недоумение. Для них я оставалась загадкой — женщиной, которая променяла традиционное женское счастье на спасение чужих детей в дикой стране.
Я купила небольшой, элегантный коттедж в Девоншире. Я гуляла по пустошам, читала книги, вела обширную переписку с различными благотворительными обществами. Я была богата, независима и абсолютно спокойна.
Но одно незавершенное дело тяготило мою душу.
Торнфилд.
Я должна была увидеть это место в последний раз. Мне нужно было поставить точку в этой истории, чтобы окончательно освободиться.
Я наняла экипаж и отправилась в Милкот.
Город почти не изменился, лишь разросся и обзавелся новыми фабричными трубами. Я остановилась в гостинице «Герб Рочестеров». Заказав обед, я попросила хозяина — пожилого, словоохотливого мужчину — рассказать мне о местных новостях.
— Торнфилд-холл? — переспросил он, наливая мне чай, когда я осторожно подвела разговор к нужной теме. — О, сударыня, вы, видимо, давно не были в наших краях. Торнфилда больше нет. Сгорел дотла еще лет тридцать назад. Страшный был пожар.
Мое сердце дрогнуло.
— Сгорел? Но как?
— Безумная жена мистера Рочестера. Она жила там, запертая на чердаке. Подожгла дом и сама сбросилась с крыши.
Я вцепилась пальцами в скатерть.
— А мистер Рочестер? Вы сказали, он покойный… Он погиб в том пожаре?
Хозяин покачал головой.
— Нет, сударыня. Он выжил. Но какой ценой! Он пытался спасти ту сумасшедшую, бросился за ней на крышу. Балка обрушилась ему на голову. Он потерял глаз, а второй ослеп. Да еще и руку пришлось ампутировать.
Слезы, которые, как мне казалось, давно высохли, подступили к горлу. Искалеченный. Слепой. Мой сильный, гордый Эдвард, превратившийся в беспомощного инвалида.
— Он умер? — прошептала я.
— Умер, да. Лет десять назад. В Ферндине — это старое поместье в лесу. Он укрылся там после пожара. Жил как затворник. За ним ухаживал только старый слуга Джон да его жена. Говорят, он совсем тронулся умом от одиночества и слепоты. Всё звал какую-то гувернантку, которая сбежала от него незадолго до пожара. Бродил по лесу слепой, кричал ее имя: «Джейн! Джейн!». Так и угас. Сердце не выдержало. Похоронили его там же, в лесу, на старом кладбище.
Я закрыла лицо руками. Хозяин, деликатно покашляв, вышел из комнаты, оставив меня наедине с моим горем.
Картина его страданий, его слепоты, его одинокого блуждания по лесам в поисках меня — всё это обрушилось на меня с невыносимой тяжестью. В ту ночь, когда Сент-Джон ждал моего ответа, Эдвард действительно звал меня. Он уже был слеп. Он уже был искалечен. Он звал меня из своей темноты, умоляя о помощи.
А я выбрала Индию. Я выбрала себя.
На следующий день я наняла повозку и приказала отвезти меня к руинам Торнфилда.
От великолепного особняка остались лишь почерневшие каменные стены, поросшие диким плющом. Пустые глазницы окон смотрели на меня с немым укором. Природа забирала свое: сквозь трещины в каменных ступенях, по которым я когда-то сбегала навстречу своей любви, пробивался молодой кустарник.
Я стояла перед руинами, опираясь на зонтик от солнца. Ветер трепал подол моего тяжелого шелкового платья.
— Прости меня, Эдвард, — сказала я вслух. Мой голос разнесся над пустырем, но эхо не ответило мне. — Если бы я знала… если бы я только знала, что ты свободен от нее, что ты нуждаешься во мне не как в любовнице, а как в поводыре… я бы пришла. Я бы прилетела на крыльях ветра.
Но по мере того, как я произносила эти слова, я понимала их фальшь.
Да, я бы стала его сиделкой. Я бы посвятила свою жизнь уходу за слепым, сломленным, озлобленным калекой. Я бы заперла себя в Ферндине, похоронив свою молодость, свой ум и свои амбиции в лесной глуши. Я стала бы его глазами и его руками, но я перестала бы быть Джейн Эйр. Я растворилась бы в его страданиях.
Я посмотрела на свои руки. На них были мозоли от долгих лет письма, от ухода за больными детьми, от работы в тропиках. Эти руки построили школу. Эти руки спасли сотни жизней. Эти руки не принадлежали мужчине. Они принадлежали мне.
Моя любовь к Рочестеру была величайшим событием моей жизни. Но она не была смыслом моей жизни.
Я подошла к почерневшему камню у входа, достала из сумочки маленькую, засушенную веточку индийского жасмина — цветка, который цвел во дворе моей школы — и положила ее на пепелище.
— Спи спокойно, мой первый хозяин, — прошептала я. — Твоя птичка так и не вернулась в клетку. Но она научилась летать выше облаков.
Я развернулась и пошла к экипажу, не оглядываясь.
Вечером я вернулась в свой коттедж в Девоншире. В камине весело трещал огонь. Моя экономка принесла мне чай и свежие газеты. Я села в свое любимое кресло, надела очки для чтения и раскрыла письмо от моей преемницы из Мадраса. Она писала, что число наших учениц достигло трехсот, и они начали строительство нового корпуса.
Я улыбнулась. В моем доме было тихо, но это не была тишина одиночества, сводящая с ума, как в Ферндине. Это была тишина абсолютной внутренней гармонии.
История Джейн Эйр не стала сказкой о Золушке, которая нашла своего изувеченного принца и жила долго и счастливо, перевязывая его раны. Моя история стала рассказом о женщине, которая сбежала от любви, чтобы найти нечто большее. Чтобы найти саму себя.
Завтра я должна была встретиться с попечительским советом местной школы. Мне нужно было просмотреть счета и написать несколько важных писем в Лондон. У меня было много работы.
Я сделала глоток горячего чая, прислушиваясь к шуму английского дождя за окном. Моя жизнь была полна, осмысленна и прекрасна. И, что самое главное, она полностью, безраздельно и безоговорочно принадлежала только мне.
