Вдали от Торнфилд-Холла: Неизданные дневники

Вдали от Торнфилд-Холла: Неизданные дневники

Когда я переписывала набело историю своей жизни, многое осталось за полями рукописи. Читатель, привыкший к стройности повествования, не любит пустых месяцев, когда ничего не происходит, кроме медленного, глухого истлевания души. Я рассказала о голодных днях на вересковых пустошах, о крове Мур-Хауса, о сельской школе в Мортоне и о том, как прозвучал в ночи зов, вернувший меня домой. Но я утаила эти разрозненные тетради. Одни страницы исписаны моим мелким, дрожащим от зимнего холода почерком при свете сальной свечи; другие — найдены мной позже, в глубине дубового ларца в Ферндине, завернутые в старый дорожный плащ, все еще хранящий слабый запах гари и мокрого мха.

Я достаю их сегодня, когда дождь снова барабанит по свинцовым переплетам окон, а внизу, в гостиной, тихо потрескивают поленья и слышится негромкий смех моего мужа, разговаривающего с нашим сыном. Торнфилд-Холл давно превратился в черные руины, поросшие плющом и крапивой. Но прежде чем запереть этот ларец навсегда, я хочу сложить рядом две половины одного разорванного года — мои тайные жалобы и его слепые признания, написанные вдали от стен, которые когда-то едва не стали нашей темницей.

Джейн Эйр. Мортон, домик сельской учительницы. 14 октября

Сегодня я впервые не проснулась на рассвете от ощущения, будто слышу шаги по длинной галерее третьего этажа. Должно быть, это следует назвать выздоровлением. Так, во всяком случае, сказал бы Сент-Джон, если бы заглянул в мои мысли так же бесцеремонно, как заглядывает в школьные прописи моих учениц. Но если это выздоровление, отчего оно так похоже на онемение?

Комната моя чиста, побелена и мала, точно монашеская келья. На столе лежит стопка грифельных досок, чернильница и недовязанный шерстяной чулок. За окном тянутся бурые, мокрые холмы, над которыми ветер гонит низкие тучи цвета невыбеленного полотна. Здесь нет ни красного бархата, ни резного дуба, ни запаха дорогих сигар, ни огромного каштана, расколотого июньской молнией. И все же стоит мне закрыть глаза, как этот скудный, честный мир рассыпается, и я снова стою в темном коридоре перед его дверью с маленьким узелком в руках, задыхаясь от желания повернуть медную ручку.

Я поступила правильно. Я повторяю эти три слова утром, когда разжигаю торф в крошечном камельке, и вечером, когда проверяю кривые строчки деревенских девочек. Я поступила правильно. Закон Бога и закон собственного достоинства требовали моего бегства. Если бы я осталась в Торнфилде, я стала бы тенью, игрушкой, пленницей, которую любят, пока не остынет буря, а потом презирают за уступку. Разум мой спокоен и тверд, как гранит йоркширских скал.

Почему же тогда сердце ведет себя как неразумный зверь, попавший в капкан?

Сегодня после полудня мимо школы проехал верховой. Конь его был вороной, крупный, и всадник сидел в седле с той небрежной, властной посадкой, которую я узнала бы среди тысячи. Я стояла у доски с куском мела в пальцах и диктовала таблицу умножения. Услышав дробный стук копыт по мокрому булыжнику, я не смогла удержаться и бросилась к окну. Мел выпал из моей руки и разлетелся белыми крошками по полу. Ученицы удивленно притихли.

Это оказался управляющий поместьем мистера Оливера — человек с красным лицом и седыми бакенбардами, совершенно не похожий на него. Когда он скрылся за поворотом дороги, мне стало так стыдно, что я едва не расплакалась прямо перед классом. Какая жалкая, унизительная слабость! Я сама выбрала безвестность, сама назвалась чужим именем — Джейн Эллиот, — чтобы он никогда не нашел моего следа, и при этом каждый стук копыт заставляет мою кровь бросаться к лицу в безумной, грешной надежде, что он все-таки перехитрил меня.

Боже, сохрани его от отчаяния. Если я не могу быть рядом, чтобы удержать его руку, пусть хотя бы небо будет к нему милосерднее, чем была я.

Эдвард Фэрфакс Рочестер. Торнфилд-Холл. 29 октября

Я вернулся из Лондона на закате. Лошади были в мыле, кучер проклинал размытые дороги, а я смотрел из окна кареты на чернеющие в тумане зубцы Торнфилда и впервые в жизни чувствовал к этому дому не просто отвращение, а физическую тошноту. Каменный гроб. Гнилая скорлупа, внутри которой я пятнадцать лет прятал свой позор, пока не осмелился впустить туда живую душу — и та, едва вдохнув этот отравленный воздух, выпорхнула прочь, как лесная птица из тесной клетки.

Ее нигде нет.

Я перевернул половину Англии. Мои поверенные прочесали конторы дилижансов, приюты для гувернанток, порты в Дувре и Ливерпуле. Я сам ездил в Ловуд — проклятое, серое место, вытянувшие из нее лучшие детские годы, — но даже там о ней не слышали. Она исчезла так чисто, словно ее унес ночной ветер. Без денег, без теплого плаща, с одним жалким узелком, в котором, как уверяет плачущая миссис Фэрфакс, не было даже моего жемчужного ожерелья. Она оставила на туалетном столике всё, к чему прикасалась моя рука. Ни одной булавки, ни одной ленты. Только старый альбом с акварелями да тонкую черную накидку в гардеробе.

Я вошел сегодня в ее комнату. Пайлот увязался за мной, просунул тяжелую мохнатую морду в приоткрытую дверь, потянул носом воздух и тихо, жалобно заскулил. Умный пес. Он понимает то, с чем не может смириться его хозяин.

Комната пуста и выстужена. На подоконнике лежит забытый ею засохший лист вереска. Я взял его в ладонь, и он рассыпался в прах.

Адель я отправил в пансион еще в сентябре. Не мог больше смотреть на нее — ее беззаботная французская болтовня резала мне уши, а каждый вопрос: «Где же мадемуазель? Когда она вернется?» — заставлял меня сжимать кулаки до хруста. Миссис Фэрфакс тоже уехала к родственникам; в доме остались лишь старик Джон, его жена да Грейс Пул наверху, за запертой дверью, где снова царит зловещая, вязкая тишина.

Над нами сегодня странно тихо. Грейс говорит, что Берта присмирела с приходом холодов — почти не воет по ночам, лишь сидит в углу, уставившись на угли в камине, и улыбается чему-то своему. Мне нет до нее дела. Мне нет дела до проклятых стен этого дома, до угодий, до ренты. Ветер с востока принес сегодня запах дыма от дальних торфяников, и я долго стоял у окна в библиотеке, глядя на расколотый каштан в саду. Половина дерева мертва, обуглена и черна, но уцелевшие корни все еще крепко держат его в земле.

«Мы не умрем, пока корни живы», — сказала мне тогда моя маленькая фея.

Ты солгала, Джейн. Без тебя корни только продлевают муку. Если завтра я уеду на континент — в Париж, в Неаполь, к черту в пекло — этот дом может хоть провалиться сквозь землю. Записываю это, лишь чтобы не говорить вслух с пустыми креслами. Свеча догорает. Грейс снова, кажется, приложилась к своему проклятому джину — шаги на чердаке стали тяжелыми, неровными. Пойду проверю засов на третьем этаже и лягу.

(На этом месте страница оборвана. Нижний край бумаги потемнел и покоробился от огня, а несколько последних строк смазаны водой.)

Джейн Эйр. Мур-Хаус. 18 января

Снегопад запер нас в этом доме на четвертый день. Сугробы доходят до нижних переплетов окон, и в сумерках, когда Диана и Мэри зажигают лампу в гостиной, наш маленький каменный дом кажется кораблем, вмерзшим в белое безмолвие арктических льдов.

Как странно повернулась судьба. Еще осенью я считала пенсы, чтобы купить себе пару шерстяных перчаток, а теперь я — состоятельная женщина, наследница дяди Джона Эйра, разделившая двадцать тысяч фунтов с людьми, которые оказались мне родными по крови. Счастлива ли я? Когда я смотрю на оживленные лица Дианы и Мэри, которым больше не нужно гнуть спину в чужих богатых домах, мое сердце наполняется чистой, светлой благодарностью. Они называют меня сестрой. Они приносят мне книги, смеются над моими рисунками, согревают меня той семейной нежностью, о которой я напрасно мечтала в Гейтсхеде.

И только один человек в этом доме смотрит на меня так, словно я — необработанный кусок мрамора, из которого он обязан высечь статую святой мученицы.

Сент-Джон Риверс пугает меня. Не так, как пугал когда-то мистер Рочестер в минуты своего мрачного гнева — нет, в гневе мистера Рочестера всегда билась живая, горячая человеческая кровь. Сент-Джон же страшен именно своим совершенным, безукоризненным холодом. Сегодня утром он снова посадил меня за грамматику хиндустани. Его длинные белые пальцы лежали на странице словаря, голос звучал ровно, бесстрастно и неодолимо, как ход церковных часов. Он не просит — он предписывает. И чем больше я слушаю его, тем яснее вижу его замысел: он не любит меня. Его сердце отдано красавице Розамонде Оливер, но он собственными руками задушил это чувство, как греховную слабость, и теперь ищет себе не жену, а бесплотную соратницу для миссии в Индии — покорную, выносливую, лишенную земных страстей.

Сегодня за чаем я поймала его пристальный взгляд на моем лице, когда я задумалась над огнем в камине.

— Ваши мысли снова блуждают далеко отсюда, Джейн, — сказал он так тихо, что сестры не услышали. — Вы оглядываетесь на Содом, который оставили позади. Помните о жене Лота.

Я ничего не ответила. Что я могла сказать ему? Что я писала в Торнфилд? Что две недели назад, не выдержав неизвестности, я все-таки отправила письмо миссис Фэрфакс, умоляя сообщить хоть одну весточку — здоров ли мистер Рочестер, жив ли, вернулся ли из путешествий? И что каждый день, когда почтальон пробирается через заносы к воротам Мур-Хауса, я стою на крыльце без шали, ловя ледяной ветер, а в сумке почтальона для меня снова нет ничего, кроме молчания?

Если миссис Фэрфакс не отвечает, значит, их больше нет в Торнфилде. Может быть, он уехал во Францию, к своим прежним развлечениям, к Селине или какой-нибудь новой красавице с черными глазами и смехом, не знающим угрызений совести. Может быть, он уже забыл маленькую, бледную гувернантку, которая посмела читать ему проповеди.

И все-таки этой ночью мне снова приснился Торнфилд. Я шла по его двору, но вместо окон зияли черные провалы, а из-под обрушившейся крыши валил густой серый дым. Я звала его, пробираясь сквозь битый кирпич, но голос мой не имел звука. Я проснулась вся в слезах, с колотящимся сердцем, и долго прижимала ладони к лицу, шепча в темноту: «Нет, нет, это только сон. Это просто зимний ветер воет в трубе».

Из бумаг Эдварда Рочестера. Ферндин. Конец зимы или начало весны (точные числа не указаны; строки огромные, неровные, выведенные вслепую мягким грифельным карандашом поверх старых счетов)

Проклятая бумага. Не знаю, попадаю ли в строчку. Не знаю, оставляет ли этот чертов карандаш хоть какой-то след.

Если Джон найдет эти листки на столе, пусть сожжет их к дьяволу. Я не могу диктовать ему. Не могу слышать, как старик сочувственно вздыхает над моим плечом. Жалость хуже огня. Огонь хотя бы честен — он сжигает за одну ночь, забирает глаза, отнимает руку, превращает твою гордость в обугленную головешку и уходит. А жалость ползет по стенам Ферндина, как эта бесконечная зеленая сырость.

Здесь всегда пахнет дождем и гнилой листвой. Я сижу у камина с утра до ночи и слушаю, как капает с дубовых веток на гравий. Пайлот положил голову мне на колени — единственный свидетель, которому я не противен. У меня больше нет лица, Джейн. Когда в ту ночь балка рухнула на лестницу, я успел услышать крик Берты с крыши — дикий, торжествующий крик безумной, наконец-то победившей меня. Я пытался спасти ее. Клянусь небом, в котором давно не ищу милосердия, я звал ее по имени, протягивал ей руки сквозь пламя. Она бросилась вниз сама.

А потом небо рухнуло на меня.

Я свободен. Какая дьявольская, злобная насмешка судьбы! Все эти годы я был закован в цепи, здоровый, сильный, богатый, и молил о свободе, чтобы назвать тебя своей женой. И вот цепи расплавились в пожаре — вместе с моими глазами и левой кистью. Теперь я волен жениться на ком угодно. Но кому нужен слепой калека, запертый в лесном склепе, человек, который не может сам налить себе воды в стакан, не пролив ее на скатерть?

Иногда я рад, что ты не нашлась. Рад, что ты далеко — может быть, в светлом, теплом доме, среди людей, у которых целы руки и ясен взгляд. Не приходи сюда, мой маленький эльф. Не смотри на то, что осталось от твоего хозяина. Я не вынесу, если услышу в твоих шагах испуг или брезгливость.

(Ниже, через несколько пустых, перечеркнутых листов, еще одна запись — буквы ломаются, наползают друг на друга, карандаш в одном месте порвал бумагу)

Ложь. Все, что я написал выше, — трусливая, жалкая ложь.

Сегодня май — я чувствую по воздуху, пахнущему молодой хвоей и цветущим боярышником. Всю неделю я схожу с ума от тишины. Мне не нужны глаза, чтобы видеть мир, — я и так знаю, что он сер и пуст. Мне нужен только твой голос. Один-единственный раз услышать, как ты споришь со мной, как шуршит твое строгое серое платье, как твои маленькие, прохладные пальцы касаются моего лба. Гордость моя сгорела в Торнфилде, и под пеплом не осталось ничего, кроме слепой, звериной тоски.

Вчера ночью я распахнул окно в сад. Дождя не было, стояла странная, звонкая тишина, будто вся земля затаила дыхание перед грозой. Я уперся правой рукой в мокрый каменный подоконник, поднял незрячее лицо к невидимым звездам и впервые за тридцать лет стал молиться — не гордо, не торгуясь с Провидением, а как нищий на паперти. Я не просил вернуть мне зрение. Я просил лишь одного: если она еще жива, дай ей знать, что я гибну без нее.

А потом грудь мою разорвало от боли, и я крикнул в черную чащу леса, в пустоту, через сотни миль, разделяющих нас:

— Джейн! Джейн! Джейн!

Мне показалось — о, безумие одиночества! — что далекий ветер принес ответ, тихий, как шелест листьев, но звонкий и живой:

— Я иду! Жди меня!

Я стоял у окна до самого рассвета, дрожа от росы, как сумасшедший. Джон нашел меня утром и увел к огню. Конечно, это был только бред. Но впервые с той октябрьской ночи мне не хочется умереть.

Джейн Эйр. Мур-Хаус. 2 июня, на рассвете

Саквояж собран. Диана еще спит — я оставила ей записку на комоде, не решаясь будить и объяснять то, чего не сумею объяснить даже самой себе.

Вчера вечером Сент-Джон едва не сломал меня.

Никогда прежде я не испытывала такой страшной, удушающей власти чужой воли. Мы стояли в гостиной при свете одной-единственной свечи. Он держал руку у меня на голове — тяжелую, холодную, как надгробный камень — и молился о том, чтобы я отринула земное и отдала жизнь служению в Индии в качестве его жены. Его слова были возвышенны, безупречны и безжалостны. Я чувствовала, как замерзает моя кровь, как рассудок шепчет: «Сдайся. У тебя больше никого нет. Принеси себя в жертву, и боль наконец утихнет». Еще мгновение — и я бы произнесла роковое «да», заживо похоронив себя под индийским солнцем рядом с человеком, чьи поцелуи холоднее снега.

Я попросила у неба знака. Тихо, отчаянно, в глубине души: «Покажи мне путь!»

И мир вокруг замер. Пламя свечи вытянулось в тонкую, неподвижную иглу. Стены гостиной, лицо Сент-Джона, шкафы с книгами — все отступило в туман. И сквозь тишину, не снаружи, а откуда-то из самой глубины пространства, прорезая тьму и мили вересковых пустошей, донесся его голос.

Не громкий, не властный — сорванный, полный такой невыносимой человеческой муки, что у меня перехватило дыхание:

«Джейн! Джейн! Джейн!»

Я вырвалась из-под ледяной руки Сент-Джона, как птица из силков, выбежала в темный сад и крикнула в звездное небо: «Я иду! Жди меня!»

Сент-Джон смотрел на меня потом с суровым, мрачным недоумением. Он подумал, что я поддалась нервному припадку или дьявольскому наваждению. Пусть думает, что хочет. В ту секунду я поняла страшную и простую вещь: мистер Рочестер не во Франции, не в кругу светских красавиц и не забыл меня. Он в беде. Он один. И я больше не позволю ни страху, ни сомнениям, ни чужой праведности удерживать меня вдали от него.

Через час от Уиткросса отходит дилижанс на Милкот. К завтрашнему вечеру я снова увижу крыши Торнфилд-Холла.

Джейн Рочестер. Ферндин. Ноябрь, спустя три года

Я долго сидела сегодня над его старыми, исчерканными углем листками, прежде чем решилась вложить их между страницами собственного дневника.

Тогда, в июне, когда я шла по узкой, заросшей папоротником дороге через темный лес к Ферндину, сердце мое еще сжималось от ужаса после того, что я увидела на месте Торнфилд-Холла. Я до сих пор помню ошеломляющую, жуткую тишину тех черных обгорелых стен, сквозь пустые оконницы которых свободно пролетали галки. А потом я увидела его на пороге этого скромного, укрытого дубами дома. Он вышел под мелкий дождь, ощупывая воздух единственной рукой, ссутулившийся, грозный и беспомощный, как скованный орел, — и в ту же секунду я поняла, что моя настоящая жизнь только начинается.

Люди в округе, наверное, до сих пор удивляются, как можно быть счастливой в такой глуши. В Ферндине нет бальных залов, нет зеркал в золоченых рамах, нет громких визитов. Осенью лес вокруг дома шумит, как темное море, а дожди неделями стучат по крыше. Но именно здесь, вдали от гордого и проклятого Торнфилда, мы наконец обрели то, чего оба были лишены с самого рождения: покой без притворства и любовь без оглядки на тени прошлого.

Два года я была его глазами. Я описывала ему цвет облаков над вершинами дубов, узоры инея на стеклах, блеск дождевых капель на шиповнике; я читала ему вслух до поздней ночи, водила его по узким лесным тропам, и с каждым месяцем горечь, выжженная огнем в его душе, отступала. Он больше не называл себя обломком, пораженным молнией. Однажды весной, когда мы сидели на старой скамье под яблонями, он вдруг склонился к моему лицу, вгляделся пристально и с дрожью в голосе произнес:

— Джейн… у тебя на шее сегодня золотая цепочка. И голубое платье. Я вижу блеск.

Тогда я впервые за долгое время расплакалась от чистого, невыносимого счастья. Зрение вернулось к нему не полностью, лишь в один глаз, точно робкий рассвет после долгой полярной ночи — но этого хватило, чтобы прошлой зимой он сам взял на руки нашего первенца и увидел его темные, живые глаза, унаследованные от отца.

Вот и сейчас дверь моей маленькой комнаты тихо скрипнула. Мне не нужно оборачиваться, чтобы узнать эти шаги — уже уверенные, спокойные, не спотыкающиеся о порог. Эдвард подошел к моему столу, положил правую руку мне на плечо и наклонился, касаясь губами моих волос.

— Что ты все прячешься здесь при одной свече, моя маленькая затворница? — спросил он с той знакомой, чуть насмешливой нежностью, от которой мое сердце до сих пор бьется быстрее. — Неужели снова пишешь новую исповедь?

Я накрыла ладонью пожелтевшие листки с его неровными, выведенными в темноте строками и обернулась к нему.

— Нет, сэр. Я просто закрываю старую книгу.

Он прищурился, вглядываясь в разложенные на столе бумаги, и вдруг узнал тот самый грубый, покоробленный лист из дубового ларца. На миг по его лицу пробежала тень давней боли — но только на миг. Он тихо усмехнулся, взял мою руку и поднес ее к своим губам.

— Я думал, Джон сжег эту чепуху еще в первый год, — пробормотал он. — Не читай этого, Джейн. Это писал слепой узник, который не верил в чудеса.

— А я буду хранить их вечно, — ответила я, завязывая тесемки старой кожаной папки. — Чтобы мы никогда не забыли, через какую долгую ночь нам пришлось пройти ради этого вечера.

За окном сгустились ноябрьские сумерки, но внизу ярко горел огонь, и весь наш маленький, надежный дом был полон тепла. Торнфилд-Холл остался далеко позади — там, среди золы и ветра. А здесь, в тишине Ферндина, нам больше не нужны ни тайные дневники, ни безмолвные молитвы в пустоту. Нас наконец услышали.

Комментарии: 0